Читаем Счастливый уголок онлайн бесплатно
Дозволено цензурою. С.-Петербургъ, 1 декабря 1900 г.
ежду нашей, русской, землею и землею французской —
В горах, на границе Германии с Францией, лежит страна, которую французы называют
Будем и мы называть ее немецким именем, потому что теперь немцы считают ее своею.
Двести слишком лет тому назад захватили было ее у Германии французы, и спокойно владели ею, пока недавно, в 1871 году, немцы опять отвоевали ее себе обратно.
Самый богатый город в Эльзасе —
Вот в атом-то самом Эльзасе, верстах в сорока от Страсбурга, в высоких горах, протянулась узкая долина. Называют ее «
Невеселая это была долина лет двести, да еще и лет сто тому назад!
Досталась она Франции после долгой,
И сто лет спустя, в долине только кое-где виднелись жалкие избенки, небольшие незавидные посевы, тощие лужайки. Остальное пространство покрыто было вверху, на горах, лесом, внизу — болотами. На склонах тоже сеять не было возможности. Горные ручьи, маловодные летом и в засуху, в половодье или после дождя быстро наполнялись, разливались, шумно неслись по откосам, смывали; с них почву, оголяли их почти до камня, а в долине образовали топи. Те же воды уносили с гор каменные глыбы. Вся долина засорена была обломками скаль, кругляками; камнем и песком завалены были и пашни. Оттого, вероятно, долина и называлась «Каменистою».
Плохие от природы, поля еще быстро истощались от небрежной обработки, от недостатка удобрения. Чем было удобрять их, когда и скота кормить было нечем? О лугах своих жители долины не даром говаривали: «Что с них в день мужик накосит, ввечеру баба в подоле сносит».
Питались люди ржаным хлебом далеко не досыта и не круглый год. Когда стали картошку сажать (с 1709 г.), сначала немного поправились, да скоро и картошка стала худо родиться: где прежде родилось мер 120–150, едва снимали 30–50 мер. Подкармливались лесными яблоками, дикою грушей (которые у соседей шли свиньям), да и тому рады бывали.
Одевались в рвань. Праздничная одежишка была зачастую одна на несколько человек. Так и в церковь ходили по-очереди.
К тому же долина месяцев семь в году отрезана была от всего мира. Не только конному, и пешему из нее, бывало, не выйти; никто в нее и из соседства не забредет. Дорог не было. Горные воды сливаются в главный поток — быстрый, бурливый Брейш, который загораживает доступ в долину. Через поток еще можно было перебраться кое-как, когда поспадут, бывало, вешние воды, или в засуху, по доскам, перекинутым с камня на камень; но с возом и в лучшую пору ехать приходилось дальними объездами, горами… А больше доводилось сидеть в долине взаперти, за полным бездорожьем, даже зимою. В Эльзасе потеплее, чем у нас, снегу в долинах много поменьше, а чтобы сковать льдом стремительный Брейш нужны морозы посильнее тех, при которых замерзают наши тихие реки.
Люди в долине совсем одичали, измотались, с горя при первой возможности пили, пропивая последнее, и рукой на себя махнули:
— Бейся, не бейся, — думали — один конец! Пропадать надо!..
И говор-то у них был такой, что мало кто их понимал, даже из недальнего соседства, В Эльзасе простой народ вообще говорил — да и теперь еще говорит — на неуклюжем смешанном языке, которого сразу ни французу, ни немцу не понять; на языке, на котором книг не пишут, да для многого, что на другом языке сказать легко, слов не подыщешь! А хуже чем в Каменистой долине, кажется, нигде и в Эльзасе то говору не было.
При этом, конечно, и грамота плохо шла, хотя и считалось, что по деревням есть школы.
Церковь при главном поселке («Лесным Ручьем» звали тот поселок) была бедная; священниками к ней долго определялись только неудачники, которым другого места не находилось. Каменистая долина считалась чуть ли не худшим приходом в целом Эльзасе. Один старичок-священник, одряхлев, и служить перестал. Так до его кончины службы и не справлялись…
Совсем был захудалый уголок!
Теперь не то. Хотя, вместо прежних пятисот душ, в долине нынче живет более пяти тысяч душ, нужды в ней нет. Из Страсбурга, из окрестных местностей — отовсюду к ней ведут хорошие дороги; через Брейш построен прекрасный, прочный мост, а в самой долине — сущий рай.
В ней несколько мыз, несколько поселков. Одни пониже, другие повыше по склонам гор, почти до самых вершин. И внизу, и вверху, куда ни глянь, не нарадуешься — как прекрасны покосы, как обработаны, плодоносны поля! Куда девались засоренные камнями пашни, куда, девались болота! Вместо голых скатов, по склонам гор уступы, будто широкие ступени; на них хлеба, травы. Между ними воды сбегают с гор не зря; они везде захвачены в правильные, камнем выложенные канавы.
Вода ничего не разрушает, не портит, а всюду несет благотворное орошение. Среди лугов и полей прочные каменные постройки, окруженные прекрасными огородами, садами; в садах деревья усыпаны лучшими сортами яблок, груш, слив, вишен. Вокруг домов, на улицах — чисто. Народ одет просто, но так опрятно, миловидно… В долине три красивых церкви. В праздник они полны, богослужение совершается благолепно, пение стройно. Дети учатся в просторных, высоких, светлых, чистых школах у лучших учителей. Все жители долины не только твердо-грамотны, но образованы очень недурно; в досужий час любят почитать в кругу семьи; судят-рядят обо всем толково, еще недавно говорили свободно, на прекрасном французском языке; теперь точно также обучаются хорошему немецкому языку. А между тем кругом по деревням все еще говорят плоховато. В Каменистой долине немало всяких мастеров: кузнецов, столяров, сапожников… есть и небольшие фабрики.
А главное — у Каменистой долины
Мужики, парни обходительны. На улице ли, дома ли брань поднять, а тем паче, избави Бог, жену, детей ударить — никто и не помыслит. Женщины скромны без излишней застенчивости; приезжим в глаза бросается доброе, ласковое выражение их лица, их приветливое и вместе достойное обращение.
«Присматриваясь к жизни Каменной долины», — рассказывает один путешественник — «наряду с раем, устроенным здесь, ради удобств жизни, людскими стараниями из местности дикой, суровой, нельзя не подивиться и раю духовному, насажденному в сердцах людей. Нигде, быть может, нет обывателей таких образованных, такой чистоты помыслов, таких чистых нравов; нигде не найдешь столько любви к ближнему, содружества между людьми, столько мягкости душевной. Все жители долины кажутся членами одной семьи. Беспризорных бедняков, сирот здесь не ищите; потерпевшему какое либо бедствие братски открыты все дома.
В богатых семьях нередко встретите бедных, сирот, которые никому в доме не сродни, а призрены и живут в ней как свои. При мне у небогатого человека пала корова; на другой же день стали собирать по домам копейками, гривнами, и вскоре привели ему новую корову лучше прежней. Богатые девушки нередко нанимают от себя отдельные помещения, где обучают детей, собирают ребят, за которыми присмотреть некому (например, когда родители уходят на работы), кормят неимущих. Не отстают от них в помощи ближнему и молодые парни. Например, видел я раз: день клонится к вечеру; бедный старик не докосил своего луга. Притомился, работать ему больше не под силу. Махнет косой, и станет… Идет мимо кучка парней со своих покосов. Один из них мигнул товарищам… Стали в ряд, дружно снесли остальную старикову траву, и весело разошлись по домам!..
— Спасибо, ребятушки!
— Будь здоров, дедушка. Отдохни!»
Вот как шло это дело.
В 1750-м году в Каменистую долину назначен был священником молодой человек лет 27-ми — Штубер.
Он был не из тех, что ищут места для спокойной жизни с женой и детьми, для того чтобы богатеть да в гору лезть; а из тех лучших людей, которые, получив образование, просветив свой ум и сердце свое, ищут возможности применит полученное просвещение на благо людям. Штубер был из людей, которые, подобно Христу, не идут к богатым, знатным, к людям равного с ними или высшего образования, а ищут — не нуждается ли в них бедный, страждущий, темный человек?
Прибыл Штубер в «Лесной Ручей».
— Ну — думает — пойду, поговорю с здешним учителем: каковы здесь люди, каково житье?
Идет, спрашивает у встречного:
— Где, брат, школа?
— А вон там! — указывает ему спрошенный на жалкую избенку.
Входит в нее Штубер. Тесная, грязная, душная комната; несколько мальчишек бегают, шумят, забавляются.
— Здравствуйте, дети. Где ваш учитель?
— А вот он!..
Видит Штубер — лежит в углу на убогой кровати совсем разбитый, полуживой старик.
— Вы здешний учитель? — в недоумении спрашивает священник.
— Я.
— Чему же вы детей учите?
— Да ничему.
— Как ничему?
— Куда мне учить их. Сам я ничего не знаю… Вот присматриваю немного за ними.
— Как же вы в учителя попали?
— А видите ли, я много лет в «Лесном Ручье» свиней пас; всегда мною общество довольно было. Состарился, уже не под силу мне целый день за стадом по горам лазить… И поручили мне за ребятками присматривать.
В этом же роде оказались учителя и в других деревнях Каменистой долины: они учили ребят чему умели по зимам, а летом пасли скот на высотах.
Призадумался Штубер. Пооглядевшись, наметил он из прихожан несколько парней поспособнее, и стал уговаривать родителей, чтобы дали их ему на выучку. Из них он брался подготовить хороших учителей. Но родители не соглашались. Неохота им было учить детей делу, которое они до сих пор считали пригодным только для отставных свинопасов.
Быть хорошим учителем — великое и трудное дело! Хороший учитель — благодать для населения. Но хороших учителей добыть нелегко. Население должно сперва стать достойным хорошего учителя.
Подумайте: хороший учитель — страдалец там, где труда его не ценят; где учительское дело считается чуть ли не последним; где невежды позволяют себе помыкать учителем; где грубый толстосум или всякий, кто на миру посильнее, обидно важничает, требует себе незаслуженного уважения да поклонов.
Если при такой обстановке учитель исправляет свою должность по совести, остается на месте, не бежит от него при первой возможности — он не только учитель, он
Но много ли на свете подвижников? Можно ли созидать что-нибудь в расчете на подвиги?
Нет. Приходится помнить, что «все мы люди, все человеки!» Следует скорее ставить дело так, чтобы всякий честный человек мог служить ему; чтобы всякий мог вести дело без помехи, зная, что за добросовестный, усердный труд получит возможность жить без большой нужды; что за усердие ему окажут привет; что никто никогда не позволит себе оскорблять его, помыкать им, величаться над ним.
Все это Штубер знал.
— Я хорошо понимаю — разъяснял он прихожанам — что вы не хотите готовить детей ваших в учителя, если и вперед думаете глядеть на учителей и школу, как глядите теперь. Но мы и школу, и учителей поставим иначе. В школе пойдет дельное учение, а учителями помыкать мы не дадим. Пусть и зовутся не просто учителями, а «заведующими школой», пусть — пока дело делают — будут в ней хозяевами и пользуются от нас уважением.
Услыхали это парни, и сами стали родителей уговаривать:
— Это дело другое. Коли и в обиду нас не дадут, и от людей спасибо услышим, отчего хорошему делу не послужить. Мы рады постараться. Пустите.
И благословили их родители.
Штубер действительно выбрал юношей умных, с доброю душой, прилежных, и горячо принялся за их подготовку. Прошло несколько лет, — и не узнать прежних школ! Каждый заведующий школою старался наперерыв перед другими, чтобы школа его заслужила добрую славу.
Старался и Штубер поддержать своих избранников. Что в обиду их он никому не давал — разумеется само собою; в них он видел своих лучших друзей и помощников, братьев по делу просвещения людей. Но он, и помимо того, заботился о них. Один приятель пожертвовал Штуберу небольшой капитал, чтобы из процентов увеличить им жалованье.
Задумал Штубер поставить более просторные школы; долго хлопотал и там, и сям; наконец выпросил как-то бревен из соседнего казенного леса. Поправил школу в Лесном Ручье.
Затем озаботился Штубер добыть детям пригодных книжек. Народ был так темен, что, когда Штубер привез новые азбуки, непохожие на прежние, старики смутились: «Не задумал ли Штубер чего нечестивого, не стал бы учить колдовству по новым-то книгам»?.. С трудом успокоил их добрый пастор.
В Каменистой долине большая часть жителей — христиане, молящиеся по учению Лютера (лютеране). Они называют своих священников — «пастор» (то же что «пастырь»). Остальные жители долины — христиане католического (латинского) вероучения.
Ученики успевали так быстро, что вскоре стали читать лучше и толковее старших. Тогда многие из взрослых просили позволения приходить в школу и слушать — как учат ребят. Стали приходить в школу с детьми не только старшие братья, сестры, а и отцы, и матери. Пришлось открыть для них отдельные классы… Штубер всячески одобрял заведующих школами нести двойной труд. Из своего небольшого жалованья (ни у него, ни у преемника его, пастора Оберлина, доходы никогда не превышали 250–300 рублей в год)… Из своего небольшого жалованья освещал он школу в часы, когда учились взрослые; давал им бумагу, чернила, перья, книги, добыл денег на отдельное вознаграждение заведующих за уроки взрослым…
Дело кипело. А Штуберу все еще было мало.
