Читаем Журнал «Если», 2009 № 05 онлайн бесплатно

Если бы не настойчивые просьбы сестры и матери, мисс Мэри Беннет, всегда интересовавшаяся природой, но отнюдь не обществом, вряд ли попала бы на бал в Гроувенор-хаус. Но для ее сестры Китти это был первый выход в свет. На Мэри в семье давно махнули рукой, однако с младшей дочерью миссис Беннет связывала определенные надежды, и ее решимость была непоколебима. По ее сведениям, на балу должен появиться некто Роберт Сидни из Детлинг-мэнор — молодой холостяк, годовой доход которого приближался, к шести тысячам фунтов, и миссис Беннет рассчитывала, что дочь непременно обратит на себя его внимание. Что касалось Мэри, то на балу ей было совершенно нечего делать, однако она так и не сумела выдумать подходящего предлога, чтобы остаться дома: в свои двадцать восемь лет Мэри все еще не была замужем и, будучи вынуждена жить с родителями, целиком зависела от причуд матери.

Вот как вышло, что Мэри — в шелковом платье, с уложенными в высокую прическу волосами и с сестринскими украшениями на шее — оказалась в парадном зале лондонской ассамблеи. Она не была ни красива, как ее старшая сестра Джейн, ни остроумна, как другая ее сестра Элизабет (обе давно вышли замуж и были вполне счастливы), она даже не умела флиртовать, как ее младшая сестра Лидия, чей брак, однако, нельзя было причислить к удачным. Неуклюжая и близорукая, Мэри никогда не выглядела привлекательной, и с годами она сама привыкла считать себя дурнушкой. И все же каждый раз, когда миссис Беннет шепотом приказывала ей выпрямиться, Мэри испытывала приступ отчаяния. Она знала, что Джейн и Элизабет сумели устроить свою жизнь благодаря тому, что каждая из них нашла себе достойного супруга. Но в самой Мэри не было ни грациозности, ни таинственности, и ни один мужчина еще никогда не смотрел на нее с восхищением.

Книжечка-карне, в которой Китти записывала танцы, очень скоро оказалась заполнена. Один раз она уже прошлась в кадрили с вожделенным мистером Сидни, который, на взгляд Мэри, производил впечатление на редкость занудного и скучного типа. Но Китти сияла. Она была уверена, что уже в этом сезоне ^{1}непременно заполучит себе мужа. Мэри же не оставалось ничего другого, кроме как смирно сидеть в уголке вместе с матерью и тетушкой Жардин, чей здравый смысл был единственным, что несколько скрашивало глупость миссис Беннет.

После третьего танца Китти подбежала к ним. На щеках ее горел лихорадочный румянец.

— Отдышись! — строго сказала мать. — Зачем так бегать? И кто этот молодой человек, с которым ты только что танцевала? Не забудь: ты приехала сюда, чтобы очаровать мистера Сидни. Нечего обращать внимание на всяких там незнакомцев! Кстати, это не его я видела полчаса назад? Кажется, он прибыл сюда с лорд-мэром.

— Ну откуда же мне знать, что ты видела, а чего не видела! — воскликнула Китти.

— Не дерзи.

— Хорошо, мама. — Китти потупилась. — Мистер Клерваль действительно близко знаком с лорд-мэром. Сейчас он путешествует, а вообще-то он из Швейцарии.

Высокий, светловолосый Клерваль стоял у противоположной стены рядом с задумчивого вида брюнетом. На обоих были изысканные жемчужно-серые бриджи со штрипками, черные смокинги, муаровые жилеты, белоснежные галстуки и перчатки.

— Из Швейцарии! — воскликнула миссис Беннет. — Нет, милочка, я не допущу, чтобы ты вышла замуж за какого-то там иностранца… Впрочем, я слышала, что тамошние купцы все как один богачи. А с кем это он беседует?

— Я не знаю, мама, но могу выяснить.

Любопытство миссис Беннет вскоре оказалось удовлетворено, ибо оба молодых человека пересекли зал и приблизились к сестрам и их бдительным дуэньям.

— Позвольте представиться, мэм: Анри Клерваль, — сказал светловолосый. — А это мой добрый друг, мистер Виктор Франкенштейн.

Мистер Франкенштейн поклонился, и Мэри подумала, что таких темных глаз она не видела еще ни у кого. Он ничего не сказал, но ей показалось, что на балу он присутствует лишь по обязанности. Его отличие от большинства гостей было столь разительным, что Мэри почувствовала себя заинтригованной. Почему-то ей казалось, что сдержанность мистера Франкенштейна говорит, скорее, о затаенной печали, нежели о гордости. Манеры его были безупречны, английский тоже, хотя некоторые слова он и выговаривал с французским акцентом. Когда оркестр, состоявший из фортепьяно, скрипки и виолончели, заиграл кадриль, мистер Франкенштейн тотчас пригласил Мэри на танец, однако она сразу заподозрила, что сделал он это только по наущению своего друга Клерваля: двигался он легко и изящно, но на его лице так и не появилось ни тени улыбки.

Когда танец подходил к концу, мистер Франкенштейн вежливо спросил, не хочет ли она немного освежиться. Когда Мэри кивнула, он отвел ее в комнату для отдыха, усадил на диван и принес бокал негуса ^{2}. Он был так любезен, что Мэри почувствовала себя обязанной сказать мистеру Франкенштейну хотя бы несколько слов.

— Простите мне мое любопытство, — начала она, — но мне хотелось узнать, что привело вас в Англию?

— Я намеревался посетить Лондон и Оксфорд, чтобы встретиться с некоторыми вашими естествоиспытателями, изучающими явления магнетизма, — был ответ.

— Вот как? — удивилась Мэри. — Вы, вероятно, уже виделись с профессором Лэнгдоном из Королевского научного общества?

Франкенштейн посмотрел на нее так, словно только что увидел.

— Как? Вы знакомы с профессором Лэнгдоном?! — вырвалось у него.

— Я не знакома с ним лично, разумеется, просто я слежу за последними научными достижениями. Вы, вероятно, тоже естествоиспытатель, ученый?

— Должен признаться, что в настоящее время я больше не занимаюсь наукой, но когда-то я действительно работал в Инголштадте с господами Крампе и Вальдманом.

— Вы больше не занимаетесь наукой и тем не менее ищете встречи с профессором Лэнгдоном?

На красивое лицо Франкенштейна легла какая-то тень.

— Я долженувидеться с ним, хотя наша встреча никому не принесет пользы.

— Это какой-то парадокс.

— Да, парадокс, который я не в силах объяснить, мисс Беннет. Все это он проговорил голосом, в котором звучало неподдельное, глубокое отчаяние. Заглянув в его темные страдающие глаза, Мэри промолвила:

— У сердца есть свои резоны, о которых понятия не имеет здравый смысл.

Во второй раз за вечер Франкенштейн взглянул на нее так, словно понимал ее лучше, чем она сама. Сделав глоток из своего бокала, он сказал:

— Позвольте дать вам совет, мисс Беннет… Избегайте любых занятий, способных исключить вас из привычного круга человеческого общения. Если научная дисциплина, которой вы решите посвятить свое время и силы, ослабляет ваши привязанности и заставляет утрачивать вкус к простым удовольствиям, значит, эта наука не имеет права на существование.

Мэри покачала головой. Смысл этой неожиданной речи находился за пределами ее понимания, и она не знала, что сказать.

— Но ведь в поиске знаний нет вреда, — проговорила она наконец. Франкенштейн улыбнулся.

— Анри почти силой заставил меня пойти с ним на бал, чтобы познакомить с английским светом. Знай я, что встречу здесь столь разумную молодую девушку, я бы сам упросил его взять меня с собой.

Он взял Мэри за руку.

— Но я вижу в дверях вашу тетушку, — добавил он. — Несомненно, ее прислали защитить вашу честь от подозрительного иностранца. Позвольте мне вернуть вас вашей матушке, но прежде я должен поблагодарить вас за танец и за содержательный, интересный разговор. Когда находишься в чужой стране, сочувствие и понимание особенно дороги.

Через несколько минут Мэри снова оказалась в бальном зале рядом с матерью и теткой. Она старалась выглядеть спокойной, но разум ее был смущен. Ей казалось неподобающим и странным, что Франкенштейн говорил так откровенно и искренне с ней, совершенно посторонней женщиной, которую он никогда прежде не видел. Но осуждать его за это она не могла. Напротив, Мэри чувствовала себя виноватой, оттого что не поговорила с ним еще немного.

Когда после полуночи семейство Беннет покидало Гроувенор-ха-ус, шел холодный мартовский дождь, им пришлось ждать на крыльце-галерее, пока кучер подъедет к самым дверям. Китти замерзла и начала кашлять. Мэри хотела обнять ее за плечи, чтобы немного согреть, но вдруг заметила какого-то закутанного в плащ мужчину огромного роста, который прятался в тени в начале подъездной дорожки. Не обращая внимания на дождь, он стоял совершенно неподвижно, не приближаясь, но и не удаляясь, и так внимательно следил за выходом из отеля, словно от этого зависела его жизнь. Мэри не удержалась и вздрогнула.

Когда они уже ехали в экипаже, возвращаясь в дом тетушки Жар-дин рядом с Белгрейвией ^{3}, миссис Беннет велела Китти накинуть полог, чтобы защититься от холода.

— Перестань кашлять, Китти, пожалей мои бедные нервы, — раздраженно добавила она. — Напрасно они устроили ужин в дальнем зале. Девушки, разгоряченные танцами, вынуждены были идти по этому длинному холодному коридору — и вот результат!

Китти хрипло вздохнула и придвинулась поближе к Мэри.

— Я никогда не видела, чтобы ты смотрела на мужчину такими глазами, сестричка, — вполголоса проговорила она. — Что говорил тебе этот мрачный швейцарский джентльмен?

— Мы беседовали о естественных науках.

— А он не рассказывал, что заставило его посетить Англию? — поинтересовалась тетя Жардин.

— Мистер Франкенштейн — исследователь, он приехал, чтобы встретиться с нашими учеными.

— Ну, это вряд ли, — возразила Китти. — Уж я-то знаю: он отправился путешествовать, потому что пережил страшное несчастье. Не далее чем полгода назад его младший брат погиб от рук своего собственного слуги!

— Какой ужас! — воскликнула тетя Жардин.

— Неужели это правда? — спросила миссис Беннет, которая тоже казалась потрясенной до глубины души.

— Разумеется, правда, — уверенно ответила Китти. — Мне рассказала Люси Коупленд, дочь лорд-мэра. Она узнала об этом от отца, а ему рассказал сам мосье Клерваль. Но это еще не все!.. Мистер Франкенштейн обручен со своей кузиной; он должен был на ней жениться, однако вместо этого бросил ее в Швейцарии и приехал сюда.

— А тебе он что-нибудь об этом говорил? — миссис Беннет повернулась к Мэри.

— Но, мама, ни один настоящий джентльмен не стал бы открывать свои семейные тайны посторонним! — вмешалась Китти. — И уж конечно, ни один мужчина, танцуя с девушкой, не станет рассказывать ей о своей помолвке.

Мэри только покачала головой. Новости, которые она только что услышала, удивили ее. Возможно, именно этим и продиктовано необычное поведение мистера Франкенштейна, но как объяснить его внезапный интерес к ней?

— Мужчина должен быть,а не казаться, — проговорила она. Китти насмешливо фыркнула, но тотчас снова раскашлялась.

— Попомните мои слова, дети, — проговорила миссис Беннет, — эта помолвка ему не по душе. Хотела бы я только знать, каким капиталом он располагает?

В последующие несколько дней кашель Китти развился в сильный катар, и вопреки ее протестам было решено, что семья должна сократить свой сезон и вернуться в Меритон, подальше от нездорового лондонского воздуха. Бедный мистер Сидни — он так и не узнал, чего лишился! Что касалось Мэри, то она не имела ничего против отъезда, хотя воспоминания о получасовой беседе с мистером Франкенштейном заставляли ее сожалеть о прерванном знакомстве несколько больше, чем она сожалела о других (очень немногочисленных) мужчинах, когда-либо удостаивавших ее своим вниманием.

В течение недели после возвращения в Меритон Китти совершенно поправилась и принялась ворчать, что, дескать, напрасно они не остались в Лондоне до конца сезона. Она была всего на два года моложе Мэри, и мысль о том, что она может остаться старой девой, пугала ее гораздо больше, чем сестру, которая почти смирилась со своей участью. Каждый раз, когда мистер Беннет, почти все время проводивший в своем кабинете и устремлявшийся вниз только для того, чтобы принять участие в семейной трапезе, отпускал какое-то саркастическое замечание относительно матримониальных планов жены и младшей дочери, Китти вспыхивала и начинала возражать. Миссис Беннет тоже не молчала, и Мэри, не желая участвовать в этих дискуссиях, стремилась под любым предлогом оставить гостиную, как только атмосфера за столом начинала накаляться. Обычно она уходила к себе, чтобы поупражняться в игре на фортепьяно. Когда же наконец наступила теплая погода, Мэри стала все чаще совершать долгие прогулки по окрестностям или устраивалась в саду под старым дубом и читала. Особенно нравились ей стихотворения Гёте, но не пренебрегала она и трудами новейших немецких философов. Изредка Мэри пыталась обсудить прочитанное с отцом, но он только качал головой.

— Боюсь, дорогая, — говорил он, — что твое мировоззрение зиждется исключительно на книжной премудрости, а не на реальном жизненном опыте. Будь осторожна, Мэри: чрезмерная ученость способна превратить женщину в чудовище!

Но где она могла набраться того, что ее отец называл реальным жизненным опытом? В расстроенных чувствах Мэри написала старшей сестре Элизабет письмо, в котором рассказала, как неудачно закончилась очередная попытка Китти выйти замуж и как сильно она по этому поводу расстроилась. В ответном письме Элизабет пригласила сестер погостить у нее в Пемберли.

Мэри была рада возможности оказаться подальше от матери и заодно побывать в Дербишире, который манил ее своими дивными пейзажами. Китти тоже была как будто не против. Только миссис Беннет колебалась, хотя в письме Элизабет и упомянула, что близлежащий Мэтлок славится своими целебными водами и Китти было бы весьма полезно для здоровья там побывать («ни один нормальный мужчина не женится на слабой и болезненной девушке»). Она, однако, довольно быстро передумала, когда Китти сказала, что, хотя Мэтлок не идет ни в какое сравнение с Лондоном, он все же привлекает куда больше представителей света, чем сонный, провинциальный Меритон, и что там у нее будет гораздо больше возможностей встретить достойных (и обеспеченных) молодых людей. И вот в начале второй недели мая миссис и мистер Беннет посадили двух своих оставшихся непристроенными дочерей в почтовую карету, которая должна была доставить их в далекий Дербишир. При расставании родители прослезились: миссис Беннет плакала, потому что Мэри и Китти, пусть и на время, лишались ее деятельной опеки. Мистер Беннет плакал, потому что в отсутствие дочерей внимание супруги непременно должно было переключиться на него.