Читаем Немой. Фотограф Турель онлайн бесплатно

Читатель, взявший в руки книгу иностранного автора, часто не склонен дотошно уяснять для себя особенности жизни в чужой стране. В литературе сегодня ищут прежде всего то, что созвучно собственным мыслям, сомнениям, догадкам, пусть даже она открывает горизонты, совершенно незнакомые не только в географическом, но и в интеллектуальном смысле. Интерес к деталям чужого жизненного уклада, неизменно пробуждающийся при чтении классики, теперь направлен к источникам более «документальным» — разного рода путевым заметкам, дневникам или даже специальной (экономической, политической, этнографической и т. д.) литературе. Не случайно и художественное произведение так часто стремится сегодня уподобиться объективности документа. Современный читатель недоверчив и полагается лишь на точные данные. Художественную литературу воспринимают больше чем когда-либо не как отражение «специфических условий» чужой страны, а сквозь призму собственных забот.

За последние годы советский читатель познакомился с переводами многих примечательных произведений современной швейцарской литературы. У нас вышли пьесы Фридриха Дюрренматта, его романы, переведены пьесы и два романа Макса Фриша. Так нам открылось творчество двух самых выдающихся писателей сегодняшней Швейцарии. Произведения швейцарцев были восприняты у нас в контексте мировых политических и нравственных проблем. Однако «швейцарская специфика» осталась в значительной степени затемненной и не привлекала к себе внимания.

Может быть, именно так, как «свои книги» и должны входить в чужую культуру все значительные произведения мировой литературы?

И все-таки нельзя полностью исчерпать то, что нам может дать швейцарская литература, не проникнув в мир собственно этой страны.

Имеет ли значение для швейцарской литературы тот факт, что в этой буржуазной республике почти не изменена конституция, принятая еще в 1848 году? Что нейтральная Швейцария избежала ужасов двух мировых войн? Что в стране при неоднократно менявшемся политическом курсе не было общественных потрясений, значительных социальных перемен и нет развитого рабочего движения?

А такая тоже специфически национальная проблема, как, например, пресловутая швейцарская патриархальность или как волнующий интеллигенцию страны вопрос о будущем Швейцарии?

В 1966 году на страницах швейцарской прессы прошла дискуссия, начатая по инициативе Макса Фриша. Фриш упрекал молодых литераторов в том, что они мало отражают в своих произведениях действительность Швейцарии, ее политические проблемы. Тот же упрек он адресовал и самому себе. Вопрос, поставленный Фришем, имеет глубокие корни. Ему не дают исчерпывающего объяснения доводы Фридриха Дюрренматта, говорившего как-то о невозможности для автора, живущего в маленьком государстве, писать о национальных проблемах без риска погубить всякий интерес к себе за его пределами.

Сами Фриш и Дюрренматт используют в большинстве своих произведений форму иносказания, параболы. Куда, к какой стране можно отнести все сказанное Дюрренматтом в хорошо известной у нас пьесе «Визит старой дамы» или все наблюдения Фриша, воплощенные в пьесе «Бидерман и поджигатели», поставленной Московским театром сатиры? Несомненно, оба автора имели в виду и действительность своей страны. Однако «местный колорит» едва намечен: неустойчивость сознания обывательской массы трактуется в обеих пьесах как одно из самых опасных явлений современной политической ситуации в мире. Молодые швейцарские прозаики во многом следуют творческой манере Фриша и Дюрренматта. В сегодняшней швейцарской литературе Швейцария частично «исчезла».

В числе других швейцарских авторов в дискуссии об отражении национальной действительности в швейцарской литературе принял участие и молодой прозаик Отто Вальтер. Он заявил тогда, что сознательно пишет не обо всей стране, а о ее маленьком, затерянном в отрогах Альп уголке. Сдержанно говорил он и о задаче прямого отклика литературы на политическую ситуацию в Швейцарии. Связь литературы с политикой и общенациональными проблемами, по его представлению, должна быть более опосредованной, но зато, возможно, и более глубинной. Ведь в центре внимания для писателя, каких бы предметов он ни касался, всегда остается, сказал тогда Вальтер, zoon politikon — человек как общественное существо.

До сих пор, помимо рассказов, Отто Фридрих Вальтер (таково его полное имя) написал две пьесы и три небольших романа. Последний из них вышел в свет в 1972 году, а первый — «Немой» — появился пятнадцать лет назад, в 1959 году, а «Фотограф Турель» в 1962 году. Отто Ф. Вальтер работает неспешно, да и начал писать он тоже не торопясь, сравнительно молодым человеком. После окончания школы он работал учеником в книжной торговле, а потом в издательствах ФРГ и на родине, в Швейцарии, в маленьком католическом издательстве своего отца. Этому издательству Вальтер сумел постепенно придать новое направление и размах. В провинциальном городе Ольтене, возле которого он родился в 1928 году и где живет до сих пор, при его содействии были изданы наряду с новинками немецкоязычной литературы первое Собрание сочинений крупнейшего немецкого романиста XX века А. Деблина и произведения советских авторов (И. Бабель и др.). В своей издательской деятельности Вальтер был, по-видимому, достаточно бескомпромиссен, что и привело его к «отлучению от дел»…

К этому времени его первый роман уже вышел не только в Швейцарии, но и был переведен на несколько иностранных языков, в том числе в социалистических странах, а автор был удостоен одной из самых значительных швейцарских литературных премий. Книга, рассказывающая о маленьком уголке Швейцарии, оказалась произведением многослойным, по-своему отражающим актуальные общешвейцарские проблемы. Для «возвращения» швейцарской действительности в литературу Вальтер нашел свои особые художественные средства, «свой способ».

Богом забытое место в лесистых горах кантона Золотурн. Правда, оно не так далеко от города: расстояние значительно лишь по масштабам страны. Тринадцать человек, строящих здесь дорогу, живут в наскоро сколоченном бараке, а вокруг сплошная сетка дождя, каменистые склоны, завывание ветра, развороченная земля, пахнет этой мокрой землей и палыми, жухлыми листьями. Может быть, это заброшенное место в горах и не совсем типичная Швейцария? Во всяком случае, в романе «Немой» совершенно отсутствует ее более привычный образ — прекрасные окультивированные ландшафты, в бесчисленном множестве запечатленные в фотоальбомах и видовых фильмах. Характерное общешвейцарское проявится в книге позже и иным способом. А природа у Вальтера такая, какова она именно в этой части страны, — неукрощенная, дикая. Ее жизнь не менее ощутима в романе, чем присутствие каждого из тринадцати героев. Шумят деревья, громко хлопает на ветру парусина, низко ползут тучи, и чувства людей так же естественны и так же напряжены.

Оба своих первых романа Вальтер начинает похоже. В горы к дорожным строителям (а во втором романе — «Фотограф Турель» — в маленький городок Мизер) приходит никому не знакомый человек. Уже это вносит напряжение. Каждый человек для Вальтера — это особый мир. И целый мир с его закрытым для всех прошлым вступает в соприкосновение со сложившейся жизнью других людей. Читатель легко заметит, что автор не собирается раскрывать ему этот мир последовательно. В настоящее постепенно вливается прошлое, осложняя представление о человеке. Повествование прерывается воспоминаниями героя о давно минувших событиях. Казалось бы, такое построение может привести к неоправданной сложности формы. Но, вдумавшись, нетрудно понять, что автор лишь следует за самой жизнью: ведь и в жизни знакомство с человеком начинается обычно «с середины», с какого-то случайного дня. Что мы знаем о его прошлом? Что понятно нам в нем самом?

Двенадцать рабочих, занятых тяжелым трудом в горах Юры, ничего не знают о тринадцатом, ставшем их новым товарищем. «Ферро Лотар, 1.2.1941, разнорабочий, холост», — сказано о нем в бумаге, выданной строительным управлением. Начальник строительной группы Кальман «кончил читать. Положил бумагу в карман. Судя по его виду, он теперь думает, что знает все». Но знает он не все. Как и другие, он не сразу замечает даже, что прибывший — немой.

Фабула первого романа Вальтера проста, хотя и начинается с загадки — с не совсем понятной связи между Немым и стариком Ферро. Возвраты к прошлому объяснят потом читателю эту связь и неизгладимую вину старого забулдыги перед сыном. Но если сложная форма романа на поверку оказывается ясной, то как будто бы ясное содержание далеко не так просто.

В самом деле, что открывает нам эта книга? О чем рассказано в ней — только ли об искалеченных судьбах отца и сына? Но в романе еще одиннадцать героев, одиннадцать человек с непростыми характерами, о прошлом которых известно так же мало, как и о будущем. Сама фрагментарность их судеб имеет в романе особый смысл: она связана с интересом автора к еще не раскрывшемуся в человеке, к еще не обнаружившим себя свойствам его характера, его общественного сознания. Люди занимают Вальтера не только такими, каковы они есть, но и такими, какими они могут показать себя в иной, критической ситуации.

Непроясненности прошлого и будущего соответствует непроявленность отношений между героями. В тесноте барака, в каждодневном совместном труде они как будто бы досконально изучили друг друга. Известно, как каждый расшнуровывает башмак и кто чем занимается после обеда. Но откуда тогда странное чувство одиночества, не отпускающее ни одного из тринадцати? «Ничто больше не связывает тебя с этой длинной комнатой и теми, кто в ней спит».

Отто Вальтер делит повествование на двенадцать глав по числу ночей, проведенных Немым в строительном бараке. В бессонные ночи Немой вспоминает прошлое и мучается жаждой понимания, любовью, обидой, ненавистью к не узнающему его отцу. Кроме ночей, в книге описаны и двенадцать рабочих дней строительной группы — описаны, надо сказать, с замечательным знанием дела, напоминающим «техническую» информативность романов американца Артура Хейли. (Потом в «Фотографе Туреле» Вальтером с той же профессиональной точностью будет описано ремесло фотографа.)

Но писатель добивается не просто достоверности. Если бы это было только так, произведение Отто Ф. Вальтера можно было бы, пожалуй, назвать словом, оставшимся нам от 20-х годов, — «производственный роман», роман об условиях труда швейцарских рабочих. Но такая характеристика этой книги и недостаточна, и бедна. Действительной темой и внутренним смыслом романа, а вместе с тем и всего творчества Вальтера является выяснение возможностей человека в его отношениях с окружающим миром — проблема человека как существа общественного.

Кроме разбивки на главы, в тексте есть еще один принцип деления. Рассказчик как будто становится за спиной у своих персонажей. Каждый из тринадцати героев оказывается попеременно втянутым в диалог с рассказчиком. И каждый раз перед читателем будто распахивается целый мир. Своим контактом с героями автор как бы демонстрирует меру возможного взаимопонимания между людьми. Он показывает, какая напряженная, сложная жизнь могла бы открыться в каждом человеке. Но между самими героями контакты поверхностны, а часто мнимы.

Какие мысли бродят в голове молчаливого Керера, когда угасает очаг в кухне? Как может проявить себя по отношению к окружающим «здоровенный бандюга» Брайтенштайн, никого особо не замечающий и желающий лишь получить свое удовольствие? А тихий Гайм, член методистской общины, читающий по вечерам, шевеля губами, свои обычные пять страниц из священных текстов? В самом ли деле полон он доброты и милосердия к людям? Что вообще скрыто за налаженным порядком этой тяжелой жизни, в которой теперь уже вряд ли может случиться что-нибудь неординарное? (Работы должны быть свернуты ввиду приближения зимы.)

Все течет с такой же размеренностью, как и в других не столь отдаленных от общей жизни уголках страны. Героям как будто бы предстоит расстаться полузнакомыми не только друг с другом — с самими собой.

Здесь необходимо сделать отступление, чтобы прояснить далеко не прямые, но вполне ощутимые связи нарисованной Вальтером картины с общешвейцарской ситуацией.

Существование маленькой Швейцарии как будто на редкость стабильно. До сих пор не преодолено отчуждение между четырьмя языковыми регионами — немецкой, французской, итальянской и ретороманской Швейцарией. (В романе Вальтера «Фотограф Турель» герой будет часто пересекать языковую границу, неожиданно оказываясь в зоне господства французского языка.) По традиции сохраняется автономия каждого из двадцати двух кантонов. Буржуазная демократия отмечена чертами патриархальности: местная кантональная власть еще не стала здесь анонимной, в ее решениях принимает участие значительная часть населения. Однако также не подлежат сомнению узость и консерватизм этой жизни. Большинство населения стремится, по свидетельству Макса Фриша, сохранить положение вещей таким, каково оно есть. Настоящее видится в качестве будущего. Жить в Швейцарии, несомненно, удобнее, чем во многих других беспокойных уголках мира. Правда, в годы войны фашистская идеология легко проникала через швейцарско-германскую границу, а многие крупные военные фирмы работали тогда на Гитлера.

И все же история не поставила население Швейцарии перед всеобщим испытанием, которое позволило бы каждому узнать свою настоящую цену. Социальные потенции народа остались невыявленными.

Швейцарская литература последних десятилетий занята своего рода рентгеноскопией. Выясняя возможности современника, она стремится проникнуть за покров ровного течения жизни.

Можно писать о некоторых внешне ощутимых противоречиях, например, о нищете (кстати, не столь уж характерной для Швейцарии). Можно задумываться о высоком уровне преступности. (Среди многих других произведений швейцарской литературы последних лет этой проблеме посвящен, например, переведенный у нас роман Фридриха Дюрренматта «Обещание».)

Однако можно устремляться и вглубь. К общественным следствиям «личных» поступков, пока не проявившимся в полной мере в самой жизни. К социальным потенциям «частного» человека.