Читаем Астрея (фрагменты) онлайн бесплатно

Близ древнего города Лиона, с той стороны, где заходит солнце, расположен край, именуемый Форе, каковой на крохотном пространстве своем содержит все, что есть наиболее редкого во всей остальной Галлии. Ибо на нем чередуются равнины и горы, а те и другие столь плодородны и расположены в климате столь умеренном, что земля там способна дать все, чего пожелает земледелец. В самом сердце этого края есть прекраснейшая долина, опоясанная, словно укреплениями, довольно близко стоящими горами и омываемая почти в центре рекой Луарой, чье верховье совсем не далеко, а потому течение еще не бурно и горделиво, а спокойно и мирно. Несколько других источников в разных местах струятся по долине, омывая ее светлыми волнами, а наикрасивейший из них — Линьон, столь же непостоянный в течении, сколь и неясный в истоке. Он змеится по равнине от высоких гор Сервьер и Шальмазель до горы Фёр, где Луара принимает его и, заставляя забыть свое имя, несет в дань океану.

На берегах же сих благодатных рек издавна обитает множество Пастухов, кои по причине хорошего климата, плодородного побережья и по собственной мягкости натуры живут в столь доброй фортуне, сколь мало зависят они от богини Фортуны. И впрямь, они могли бы не завидовать довольству первого века, когда бы Амур позволил им так же сохранять блаженство, как Небо им его расточало. Но, убаюканные безмятежностью, они подчинились сему льстецу, который быстро превратил свою власть в тиранию.

Селадон был одним из тех, кто весьма живо ее ощущал, ибо был столь пленен совершенствами Астреи, что и вражда родных не могла помешать ему полностью потерять себя в любви. Правду сказать, ежели из такой потери себя можно извлечь какой-то опыт, способный принести нам удовольствие, то должно почитать за счастие, что сия потеря была сделана столь удачно — для завоевания прекрасной Астреи; она же, убедившись в его приязни, пожелала платить не равнодушием, а скорее нежностию, с какою она принимала его расположение и ухаживания. Ежели случились в их отношениях впоследствии какие-то перемены, то, верно, Небо разрешило их, дабы показать тем самым, что нет ничего постояннее непостоянства, бесконечного в своих изменениях. Так, прожив счастливо три года, когда они менее всего опасались, что с ними случится нечто ужасное, оказались они повергнуты предательством Семира в самые тяжкие несчастия любви: ведь Селадон, жаждущий скрыть свою склонность, дабы обмануть докучливость родных, кои, в силу старинной вражды, разрушали разными уловками их любовные замыслы, попытался показать, что в его обращении с этою Пастушкою нет ничего необычного. Хитрость в самом деле ловкая, кабы Семир не воспользовался ею, построив на таком сокрытии чувств предательский обман Астреи, стоивший ей огорчения, скорби и слез.

Случилось так, что в этот день влюбленный Пастух, поднявшись засветло, дабы предаться своим мыслям, предоставив стаду пастись на еще не смятой траве, отправился на извилистый берег Линьона ждать прихода прекрасной своей Пастушки, спешившей туда же, ибо, разбуженная жгучим подозрением, она не смогла сомкнуть глаз всю ночь. Едва солнце принялось золотить вершины гор Изур и Марсийи, как Пастух увидал вдали и мгновенно узнал стадо Астреи. Ибо не только собака Меланпа, любимица Астреи, сразу стала бурно к нему ласкаться, но заметил он и нежно любимую овечку своей возлюбленной, хотя не было на ней в это утро разноцветных лент, обыкновенно гирляндою обвивавших ее голову, так как раздосадованная Пастушка не удосужилась соорудить ее, как делала обыкновенно. Астрея приближалась довольно медленно; можно было заметить, что душу ее что-то томило, понуждая настолько погрузиться в свои мысли, что — нечаянно, нет ли — пройдя совсем рядом, она и глаз не повела в сторону Пастуха и отправилась устраиваться довольно далеко на берегу. Селадон, не придав сему значения, полагая, что Пастушка не заметила его и пошла на обычное место их встреч, собрал посохом овец и погнал их к ней. Астрея уже уселась подле старого ствола, опершись на колено, подперев голову рукою, и была столь задумчива, что не будь Селадон чрезмерно слеп в своем несчастии, легко увидел бы он, что только перемена сердечной привязанности и никакое другое огорчение не могло быть причиной горестных и глубоких сих раздумий. Но поскольку нежданное горе вынести труднее всего, думается мне, фортуна, дабы отнять у Селадона всякое сопротивление, решила застать его врасплох.

Не ведая о будущем несчастии своем, собрав овец в более удобном месте рядом со стадом Пастушки, Селадон направился к ней с приветствием, исполненный блаженства лицезреть ее, но она выказывала и речью и выражением лица такую холодность, что и зима не бывает более снежной и ледяной. Пастух, не привыкший видеть ее такою, сперва поразился и, хоть и не представлял он размеров грозившей ему далее немилости, одно подозрение, что мог он оскорбить ту, которую любил, наполнило его столь сильными терзаниями, что и малейшее из них могло лишить его жизни. Когда бы Пастушка соизволила взглянуть на него и кабы ее ревнивое подозрение соблаговолило оценить перемену в лице Пастуха, каковую вызвал ее ответ, возможно, сила произведенного заставила бы ее забыть о своих подозрениях. Но не суждено было Селадону стать Фениксом счастья, хоть и был он Фениксом любви, да и фортуна не желала быть к нему благосклонее, чем к другим людям, коим никогда не оставляет она уверенности в благополучии. Пребывая долгое время в задумчивости, он, наконец пришел в себя и, обратив взор на Пастушку, случайно поймал ее взгляд, до того печальный, что ни следа радости не оставил он в душе Пастуха, ежели бы перед тем сомнения уже не уничтожили в нем всякую радость. Были они так близко к Линьону, что Пастух легко мог достать до берега посохом, а оттепель так усилила течение реки, что, разбухшая, размывая берега, неукротимо неслась она в Луару. Место, где расположились они, было небольшим пригорком, о каковой напрасно бешено бился поток, ибо снизу его поддерживала почти голая скала, лишь наверху чуть покрытая мхом. С этого места Пастух бил по воде кончиком посоха, но гораздо меньше поднимал он брызг, чем осаждало его мыслей, нахлынувших подобно волнам, так что, не успевали улечься одни, как их теснили другие, еще более неистовые. Ни единого деяния, ни единого помысла своего не забыл он вызвать на суд своей души, дабы понять, чем он мог оскорбить; но, не найдя ни одного, достойного осуждения, приязнь его к Пастушке понудила спросить о причине гнева её самоё. В ее же сердце, так как она не видала его порывов, либо толковала их к невыгоде Пастуха, разгорелась жгучая досада, и, едва лишь хотел он разомкнуть уста, она, не позволив ему произнесть ни слова, начала:

— Не довольно ли с Вас, вероломный и гадкий Пастух, того, что Вы стали обманщиком и злодеем по отношению к персоне, менее всего того заслужившей, а Вы еще длите Вашу неверность, стараясь ввести в заблуждение ту, с коей обязаны быть совершенно искренни? И достает же Вам дерзости смотреть мне в глаза после такого оскорбления? И осмелились же Вы, не краснея, предстать передо мною с лицемерным видом, скрывающим столь же двойственную, сколь и клятвопреступную душу? О, ступай, ступай обманывать другую, ступай, предатель, обратись к той, что не знает еще твоего вероломства, но не думай притворствовать передо мною, ибо я слишком глубоко постигла на собственном опыте твои неверность и предательство.

Что же сталось в тот миг с верным Пастухом? Истинно влюбленный, коему когда-либо был несправедливо брошен такой упрек, поймет его состояние. Смертельно бледный Селадон пал на колени, как подкошенный.

— Прекрасная пастушка, — обратился он к Астрее, — испытываете ли Вы меня такими речами, или хотите отнять надежду?

— Ни то, ни другое, — молвила она, — я устанавливаю истину, не нуждаясь более в доказательстве столь очевидного.

— Ах, — воскликнул Пастух, — почему не изгнал я из жизни сей злосчастный день?

— Обоим нам было бы лучше, — возразила она, — не день только, но все дни, в кои я знала тебя, выбросить из твоей и моей жизни; ибо воистину поступки твои содеяли со мною такое, о чем сожалею я более, нежели о твоей неверности. Ежели воспоминания о наших отношениях (о, как хотела бы я стереть их из памяти!) имеют еще власть над тобою, удались, бесчестный, и берегись показываться мне на глаза, пока я того не прикажу.

Селадон хотел отвечать, но Амур, слышащий так чутко, на сей раз к несчастью заткнул себе уши, и так как Пастушка вознамерилась удалиться, Пастух вынужден был придержать ее за край платья, говоря:

— Я удерживаю Вас не для того, чтобы испросить прощения за неведомый мне проступок, но только чтобы Вы увидели, какой конец для себя избрал я, дабы избавить мир от кого, кто Вам столь отвратителен.

Она же, охваченная гневом, не удостоив его и взглядом, вырвалась с такой яростию, что в руках его осталась лишь лента, которую он сжал ненароком. Ленту сию Астрея носила обыкновенно спереди платья, подвязывая пелерину, и украшала ее цветами, когда позволяла пора года. На сей раз она прикрепила к ней перстень, подаренный отцом. Печальный Пастух, видя, что она в гневе удаляется от него, застыл неподвижно, почти не понимая, что держит в руке, хотя лента была перед глазами. Наконец, он тяжко вздохнул и очнулся, узнав ленту:

— Будь свидетелем, — молвил он, — дорогое вервие, что предпочел я расстаться с жизнию, нежели разорвать хоть один узел моей привязанности. Пусть же, когда я умру, жестокосердая увидит тебя на мне, и свидетельствуй, что нет ничего на свете, что любил бы я больше, чем ее, и нет ни одного возлюбленного, кому отплатили бы столь малой признательностью.

Затем, привязав ленту к руке и целуя кольцо, он произнес:

— А ты, символ абсолютной и совершенной приязни, довольствуйся тем, что будешь со мною в смерти. Останься хоть ты при мне, коли не та, что обещала мне величайшую привязанность.

Едва промолвив сии слова и, обратив взор к Астрее, он, скрестив руки, бросился в реку.

В сем месте Линьон был весьма глубок и стремителен, ибо течению его препятствовала скала и он бурлил; посему Пастух держался некоторое время на воде, прежде чем пойти на дно и вновь вынырнуть, причем, когда он всплыл, первым показалось колено, потом рука, и вдруг захваченный бурлящим потоком, он далеко унесен был подводным течением.

Со всех ног устремилась Астрея к берегу и, видя, что тот, кого она так любила и не смогла еще возненавидеть, близок к смерти, столь ужасно была поражена, что даже не в силах была помочь ему, а лишилась чувств, упав совсем близко к берегу. Когда же она зашевелилась, приходя в себя, то соскользнула в воду и стала тонуть, от каковой большой опасности смогли спасти ее несколько Пастухов, оказавшихся неподалеку. Им также пришлось ухватить ее за платье, ибо оно, поддерживая Астрею на поверхности, дало им время вытащить ее на берег, по-прежнему без чувств, так что она того и не ощутила. Пастухи отнесли ее в ближайшую хижину, принадлежащую Филиде; там несколько подруг сменили ей мокрые одежды, она же молчала, подавленная случившимся с нею и потерей Селадона. Последний был унесен потоком столь яростно, что был сам собою выброшен на сушу далеко на другом берегу реки, под несколькими деревцами, без малейших признаков жизни.

Как только Филида (коей не случилось о ту пору быть дома) узнала о несчастье, происшедшем с подругою, она бросилась к ней со всех ног, и не случись ей встретить Лисидаса, она не остановилась бы ни из-за кого другого. Ему же она коротко рассказала, какой опасности подверглась Астрея, не упомянув Селадона, ибо о нем она ничего не знала. Пастух сей был братом Селадона, к коему Небо привязало его узами дружбы прочнее, чем родственными; с другой стороны, Астрея и Филида не только были кузинами, но обнаруживали столь тесную привязанность друг к другу, что она могла сравниться с отношением этих братьев. И если Селадон вздыхал по Астрее, то Лисидас не меньше питал склонность к Филиде, а она — к нему.

Случайно в тот самый миг, когда они приблизились, Астрея открыла глаза, отнюдь не походившие на те, какими были они, когда победоносный Амур смотрел через них, ликуя от того, что видел. Взгляд их был неподвижен и тускл, веки тяжелы и полузакрыты, а зрачки полны слез; то были горючие слезы, исторгнутые у сердца, и горькие взгляды, обжигающие любовью и жалостию всех, стоящих вокруг. Лишь заметив свою подругу Филиду, тут же ощутила она укол боли, и еще больший — при виде Лисидаса. И, не желая открыть окружающим главную причину своего горя, принуждена была она сказать, что брат Лисидаса утонул, пытаясь спасти ее. Пастух столь сильно подивился тому, что не медля отправился на место несчастья со всеми бывшими в хижине Пастухами, пребывая в такой печали, что хотя и было им о чем говорить, они молчали. Таким образом Пастухи дошли до реки и, осмотрев тот и другой берега, не нашли ни малейших следов того, что искали; лишь те, кто спустился ниже по реке, обнаружили вдалеке шляпу Селадона, унесенную течением, но случайно застрявшую меж деревьев, подмытых и изонутых речным потоком. Вот единственное, что смогли они узнать о том, кто был уже весьма далеко отсюда и в таком месте, где они бы его не отыскали; ибо прежде, чем Астрея пришла в себя, Селадон, как я уже сказал, был отнесен водою к зарослям деревьев на другом берегу, где трудно было его заметить.

И вот, когда он пребывал между жизнью и смертью, привело в то место трех прекрасных Нимф: их густые волосы спадали волнами на плечи, украшенные гирляндою разнообразных жемчужин; перси их были обнажены, рукава подняты до локтей, а из-под них виднелась тонкая присборенная кисея, скрепленная у кистей двумя массивными жемчежными браслетами. У каждой из них сбоку висел колчан со стрелами, а в руках был лук слоновой кости; подол их одежд был приподнят спереди до бедра, позволяя видеть золоченые сандалии с высокой шнуровкой. Казалось, нимфы пришли сюда с неким намерением, ибо одна из них молвила так:

— Это, видимо, то самое место, вот и изгиб реки: посмотрите, как она бурлит выше по течению, биясь о противоположный берег, а здесь стихает и круто поворачивает. Вглядитесь в эту купу деревьев: верно, это та самая, что предстала перед нами в зеркале.