Читаем Порт-Судан онлайн бесплатно

РАНЕЕ ОПУБЛИКОВАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ТОГО ЖЕ АВТОРА

Phénomène futur

Seuil, 1983

Bar des flots noirs

Seuil, 1987

“Points Roman”, 1988

En Russie

Quai Voltaire, 1987

Seuil, 1997

Sept Villes

Rivages, 1988

La Havane

Quai Voltaire, 1989

Voyage à l’Est

Balland, 1990

Semaines de Suzanne

Edition de minuit, 1991

L’Invention du monde

Seuil, 1993

Mon galurin gris

Seuil, 1997

Méroé

Seuil, 1998

Paysages originels

Seuil, 1999

La langue

Verdier, 2000

Именно в Порт-Судане я и узнал о смерти А. Почтовые оказии в этих странах таковы, что известие это дошло до меня уже намного позже того, как мой друг ушел из жизни. Служащий в лохмотьях, с обезображенным проказой лицом, обладатель большого черного револьвера, привязанного к ремню плетеным хлыстом из буйволовой кожи, вручил мне письмо в конце дня. Его безгубое лицо с петушиными гребнями ушей носило печать вечной усмешки. Казалось, тело его вытесано из сардонического древа пляски смерти. Как почти у всех, кто выжил в этом городе, основным его занятием были рэкет и убийства. Как он сумел добыть конверт, я не знаю. Может, выкрал его у самой Смерти.

С дрожью пишу эти строки. На плохой бумаге из тетради, купленной в Хартуме, в день, когда банда полицейских вызвала меня к себе для бесконечных придирок и угроз; буквы убегают из-под руки и выдают зигзаги, вместо того чтобы занять приличествующее им положение. Капли пота со лба оставляют мутные пятна на бумаге, в них, обретая форму звезд, растекаются чернила, затем они разветвляются, как вырванный нерв, и сливаются в нежные голубоватые облака. Удастся ли мне все это прочесть, не знаю. Я пишу эти строки, чтобы хоть как-то выжить. И думаю, что другого повода писать нет. Говорю, пишу это и ничего не знаю; да и кто знает?

Красное, дрожащее, как моя рука, солнце опускалось на громадное трепетное тело Африки. Лучезарная дымка окутывала крыши Порт-Судана, железные и каменные, унизанные пиками водонапорных башен. Из-за этих башенок, черные силуэты которых выделялись в темно-фиолетовых сумерках, вечером город был похож на древнеримский лагерь, забытый на берегах Красного моря рухнувшей империей, или на исправительную колонию, окруженную сторожевыми вышками. Задыхаясь от скуки, я пил анисовую водку, жуткую отраву, контрабанду с одного из редких греческих судов, уж давно проплывших мимо засыпанных песком волнорезов порта, как раз под моей верандой. Я должен признать, что это письмо сразу стало для меня отдушиной, с ним что-то заканчивалось в моей жизни.

Мы познакомились, А. и я, лет двадцать пять назад. Мы делились великими и призрачными надеждами. К ожиданию жизни, полной приключений, примешивалась идея изменения мира. Я никогда не буду презирать то время и не примкну к тем, кто над ним смеется. Многое важное и ощутимое, то, в чем мы научились разбираться позже, тогда нам было неведомо: страх, зависть, подлость. Мы не верили ни в Бога, ни в черта с его смехотворными буржуазными перевоплощениями. Мы были до крайности дерзкими и нежными. И этого достаточно, чтобы не оскорблять нашу молодость. А потом с этим надо было кончать. Инерция мира затягивала нас, юношеская сила уже иссякала перед ней, мистика, как и в иные времена, преобразовалась в политику, и зрители аплодировали ставшему очевидным исходу битвы. Я хорошо помню последнюю встречу с А. однажды осенью. Мы выпили пива — когда молоды, именно так пьют пиво — в буфете на Пон-Кардине. Ветер швырял в черные лужи окровавленные ладони опавших листьев. Кажется, мы всплакнули. Позднее он выбрал литературу, я — навигацию. Нам обоим казалось, что эти случайные и побочные занятия не отвлекут нас от великой мечты, владевшей нами так долго. Тут мы были правы. Это был плохой выбор, занятия без будущего. Мы так и не поправились.

Годы я провел за перевозкой гнилья вдоль берегов Африки, а потом на меня обрушились напасти со здоровьем. Я очутился в Порт-Судане, где череда случайностей сыграла свою роль, предоставив мне должность harbour master[1]. Когда порт, если можно так выразиться, исчез в пучинах всеобщего крушения в стране, я совместил эти обязанности — отныне чисто символические, которые, впрочем, и не признавались бандами живописных убийц, проворно грабившими корабли, случайно или по невнимательности оставленные в проливе, — с обязанностями чуть более хлопотными, а именно — почетного консула Малагасийской республики. Свой небольшой доход я имел не от пошлин — их я больше не увеличивал — и не от жалованья, воспоминание о котором, как и полагается, уж давно затерялось в почти сказочном прошлом, а от разных темных делишек, тех, что алчные рэкетиры кинули моему жалкому бизнесу: немного алкоголя в страну, где он был запрещен, да голодные создания с лиловой упругой кожей и глазами цвета красного дерева, я сажал их на баржу с мазутом и пересаживал на корабль с обратной от набережной стороны, а чтобы никакой бессердечный Тартюф не засек эти проделки — несколько листьев хата[2]. Пустяки в целом, но мне этого хватало. Растительное существование, чем понемногу и ограничилась моя жизнь, уж давно избавило меня от груза потребностей. Меня терпели: может, другой попытался бы требовать большего.

Всегда много читая, я никогда особо не разбирался в литературе; по крайней мере, так мне казалось. У меня было несколько книг А., они казались трудными и лихорадочными. Чем-то они напоминали мне, не знаю почему, грозовые облака на горизонте, муссоны, обращенные вспять, большие тенистые деревья, испещренные медными отсветами, пурпурными и синими бликами. Мне казалось, что я читаю в них разочарование и грусть, которые вызывала в нас жизнь в обществе, и нашу полную неспособность усвоить его утомительные ритуалы, а еще тоску по времени, распахнутому в просторы завтра. Что-то продолжало загадочно связывать нас издалека, иногда я думал об этом, когда от рассеянного солнечного луча, факела останков ночи, вспыхивали инструменты и щурились вахтенные, — может, то была пугливая неприкаянность, которая мешала нашему зрелому возрасту, вопреки всему, всей видимости, полностью отречься от молодости. Я не знаю, хорошо ли я читал, понравилось бы ему, что я это прочел именно так. Мне казалось, что его книги, да и все книги в целом, не могут содержать в себе что-то большее, чем этот беспокойный отказ.

Автором письма была прислуга, работающая у А. каждую неделю. Она нашла мой адрес на конверте среди разбросанных бумаг. Поскольку конверт не был заклеен, она сочла себя вправе ознакомиться с письмом. Там был всего лишь один белый листок, начинающийся и заканчивающийся словами: «Дорогой друг». Это прерванное послание датировалось днем накануне смерти А.; если лаконизм лишал сообщение значимости, то обстоятельства, при которых А. начал, а затем оставил его, напротив, как-то воссоздавали ее. Ваш друг скончался в понедельник, — сообщала моя корреспондентка. Она не говорила «умер», а именно «скончался», так говорят люди из народа или служащие похоронных бюро. Еще она написала это слово в три буквы — d.c.d.[3], такое можно увидеть на некоторых могилах сельских кладбищ. С какого-то времени дела у него не шли, — добавила она. Ее забота показалась мне милой и трогательной. Я почувствовал, что она питала по крайней мере симпатию к А. Она оставила мне свой адрес: улица Гранж-о-Бэль. Я решил вернуться во Францию, чтобы попытаться восстановить навсегда утерянное послание. Мое обычное бездеятельное затишье давало полную возможность, как и определенный долг дружбы обязывал меня. Случай сделал так, что корабль был как раз готов к отправлению из Порт-Судана на Александрию, Триполи и Марсель, мне оставалось лишь закинуть сумку на борт.

Вот уже многие годы, как забыл я зиму. Тягостное сияние белого неба, скопища облаков, под которыми курилось море, изредка перекаты скрипящего песка, принесенного из Нубийской пустыни, его круговерть над городом превращала плоть в высушенную оболочку мумий — таковы были мои мимолетные впечатления. Проезжая через долину Роны, я наблюдал из окна поезда унылые творения холода, будто кто-то другой присутствовал при театральной постановке. В черных колеях земли — лужи, блестящие, как монетки, в последних отблесках дня. Размытые, вытоптанные скотом дороги бежали к далеким лиловым и бурым полоскам. И над всем этим — лохмотья серых туч в небе да летающее воронье. В иных местах виднелись дома с влажными пятнами на стенах, неоновые огни, мерцающие сквозь запотевшие окна, автомобильные стоянки, бурлящие под оранжевым светом. От снега с дождем и жемчужных венков уличных фонарей тротуары блестели, как антрацитовые плитки.

У уборщицы было изнуренное и расплывшееся, как старое мыло, лицо. Она говорила медленно, долго подыскивая слова; казалось, это шло не от трудности выражений, а из желания быть точной. Единственным ее развлечением были телевизор и кот. При моем появлении телевизор она тотчас выключила, а кота выгнала на лестницу — я оценил такую любезность. Казалось, она не слишком удивилась появлению незнакомца, нагрянувшего к ней из Порт-Судана, будто речь шла о визите соседа по лестничной площадке. Она осведомилась, скорее из вежливости, чем из действительного интереса, о достопримечательностях и развлечениях той местности, откуда я прибыл. Поскольку я ответил, что, откровенно говоря, там ничего этого нет, то она и не стала настаивать. Правда, она сделала довольно странное замечание: меня это не удивляет. Предложив мне вина и не дожидаясь вопросов, она начала рассказывать. Казалось, она долго ждала, чтобы вручить наконец это завещание из слов.