Читаем Сказка - ложь...(СИ) онлайн бесплатно

- Осторожно, двери закрываются, - прогнусавил голос в динамиках, и мальчик, вздрогнув, вынырнул из болезненной полудремы. Отлепил голову от темного окна; на стекле осталось мутное пятно - отпечаток дыхания.

Зябко спрятал ладони под мышки, обнимая себя.

Голова, впрочем, горела.

Выбегая из дому, бросил в рюкзак книжку - какую выхватил из шкафа, первую подвернувшуюся, чтобы писать записку на твердом. Книжка колола углом под лопатку; в электричке уже увидел, что Эдгар По. Когда-то нравилось. Сегодня читать не было никаких сил - слишком мрачно, больно воображать, слишком тяжеловесно, не уследить. Хотя сегодня купи он даже что-нибудь мягкопереплетное на вокзале - результат был бы тот же.

Воспаленные мысли бились в череп, как ночные бабочки в горящую люстру. Кто-то неосторожно открыл балконную дверь, и теперь несколько грязного цвета насекомых колотятся внутри опрокинутой стеклянной чаши, неспособные найти выход на волю... Мерзкое зрелище.

Люстра, правда, не саднит. А бабочки рано или поздно находят добела раскаленную лампочку.

Чтобы отвлечься, он попытался вообразить лампочку у себя в голове. Но картинка не желала возникать перед глазами - взамен нее звучал лишь голос, монотонно повторяющий: "Представь лампочку - представь лампочку - представь лампочку". Будто в детстве включил телевизор, а там вместо мультиков настроечная таблица и отвратительный надрывный писк.

А бабочки продолжали биться.

Одной из бабочек была мама. Еще одной, совсем маленькой - папа, с тем запахом, которым он дохнул при последней встрече, когда бишь это было? И эта мерзкая записка, которой не должно было бы быть - писать напоследок нужно было правду или не писать вовсе. И Марципан, отчего-то почти не вспоминавшийся в последние оцепенелые недели. И - целым роем разновеликих мотыльков - страх, много страха. Приходится поочередно сокращать мышцы на бедрах - старый, под очередным врачебным кабинетом открытый способ. Панике не скрутить все тело, если сам, добровольно напряжешь какую-нибудь его часть...

Челюсти ломит все равно. Шевельни лицом, и хрустнет эмаль на зубах.

Если его поймают...

Если все же правы они...

Если прав он - но ничего не выйдет... Потому что одиннадцать лет прошло, как-никак, вдруг он не найдет дорогу, вдруг там и леса никакого уже нет; потому что он слишком взрослый; потому, что он просто-напросто недостоин - он не спас Марципана, и еще раз не спас Марципана, и мерзко поступал с родителями, но Боже, что же оставалось делать, ведь, чтобы спасти Марципана, надо было сделать больно родителям, а чтобы слушаться родителей, надо было пожертвовать Марципаном, а в итоге ведь не вышло ни с тем, ни с другим, потому что он всегда только и делает, что все портит, и никогда ничего не может исправить...

Хоть бейся головой о стекло. Как бабочка.

До крови бы.

Он не вернется.

Как бы там ни вышло, возвращаться он не станет. Это совершенно невозможно.

И что тогда?

Подростку, не окончившему даже школу, не прожить одному. Не добыть денег, не найти жилья. Для беспризорной жизни он совершенно не годится. И эта хлипенькая курточка и тряпичные кеды... Да и чего ради?

Выходит, подыхать в лесу. Именно подыхать, тут уж точно никаких иллюзий, он не Тарзан, не Маугли и не Робинзон, к тому же на дворе весна.

Хотя жить, как назло, сейчас хочется до икоты.

Следующая станция - Камыши; ночевать, очевидно, придется в Комсомольском.

Отчего-то ужасно хочется снова подышать на окно и рисовать пальцем по запотевшему стеклу, как в детстве. Нельзя - рука замерзнет.

***

От последней ночной до первой утренней электрички согревался ходьбой да чаем из термоса - на маленькой станции невозможно было заночевать, не привлекая внимания. Хорошо, что на рюкзаке можно сидеть; плохо, что нельзя лежать. Плохо, что туристического снаряжения на имеющиеся деньги было не достать. Наутро голова была как хрустальный бокал из тетиного серванта, если водить по его граням чайной ложкой. И общее ощущение заиндивелости - будто шевельнись, и затвердевшая одежда захрустит на сгибах, и с тебя посыплется мелкая льдистая пыль. Хотя на деле по ночам сейчас - не меньше плюс десяти.

Завтра чая уже не будет.

Всего его имущества теперь было - наспех заштопанный рюкзак, опустевший термос, второй комплект одежды (надевать, впрочем, нельзя), мрачная книжка, какую не стоило бы тащить в Сиреневый Дол... Несколько вареных яиц (придется съесть на завтрак, пропадут) и полпалки колбасного сыра - нашел в холодильнике, пакетик рафинада - нашел в дальнем углу шкафчика, да купленные лично мальчиком печенье и "быстрая" лапша. К счастью, есть все равно не хотелось - и дома-то в последние дни насиловал себя, заставляя проглотить хоть бутерброд.

В ушах - наушники, но музыки нет: подключать их не к чему, под курткой провод попросту обвязан вокруг ремня. Телефон разбился еще в конце зимы. Но так меньше шансов, что кому-нибудь захочется вступить в разговор.

К цели он продвигался не по прямой - сложными кривыми. Порой удавалось проехать зайцем. Иногда вагон бывал переполнен, и какая-нибудь старуха проезжала по ноге колесом тачки, иногда на деревянных скамьях оставалось человека три-четыре. В первый же раз, как выпала удача сесть - аккуратно, чтобы не повредить чьи-то саженцы - сразу же уснул. Ревел ребенок, торговка нахваливала пирожки с горохом, окоченевшие пальцы на ногах грозили вовсе отвалиться, а мальчику снилось что-то солнечное.

Вскинулся минут через десять - показалось, пытаются украсть рюкзак.

Прежде никогда не понимал, как можно спать сидя.

Веки болели изнутри, будто, моргая, он натер на них мозоли. Пришлось опять зажмуриться - над полями за окном пылало ничем не прикрытое небо.

Я болен, сказал он себе.

И тут же ответил неприятным взрослым голосом: ты давным-давно болен. С тех пор как...

Нет.

...как вишневая машина остановилась...

Нет!

Он открыл глаза. Прикрыл рот рукой, будто зевая, и впился зубами в мягкую кожу ладони.

Нельзя снова начинать об этом думать.

Машина существовала.

Он, шестилетний, учился тогда кататься на велосипеде; бабушкин железный конь был едва ли не тяжелее мальчика и постоянно перевешивал. Показалась машина, и пришлось перетащить велик на обочину; машина притормозила, продолжая урчать двигателем, и женщина, высунувшись из окна, спросила, как проехать к почте. Маленькому Кирюше запрещали, конечно, говорить с посторонними - но это была деревня, а в деревне, где каждый встреченный старик первым делом спрашивал: "А чей ты, мальчик?" - это правило не действовало. К тому же в трех шагах за спиной была калитка, а за ней - двор, где мама стирала в тазу белье, а из-за дома доносился стук папиного топора. Поэтому Кирилл ответил.

Это правда.

Немного позже женщина с двумя спутниками явилась на почту и оплатила телефонный разговор.

Сам он этого не видел, но, вероятно, и это была правда.

Несколько часов спустя он повстречал машину на лесной дороге - ту же или похожую. Он бы в жизни не припомнил этого два месяца спустя, если бы не цвет ее - исключительно притягательный для ребенка цвет.

Это тоже правда.

Все остальное - выдумки.

Разумеется, снова откликнулся внутренний голос. Рациональная версия, основанная на фактах - выдумки. А волшебная страна в километре от деревни Погорелово - чистая правда.