Читаем Тихая вода онлайн бесплатно

Я решил устроить вечеринку по случаю собственного увольнения. Три чертовых года я проишачил на едва дышащем предприятии: признаюсь, дела шли из рук вон плохо и при моей помощи. Но я считал за честь внести свою лепту в дело неминуемой кончины бессмысленного страхового агентства, чьи клиенты все вместе взятые давно мне осточертели, не говоря уж о начальнике, пузо которого я возненавидел с первых месяцев работы. Когда «Городское бюро страхования» считало последние минуты до гибели, я твердой рукой пригвоздил к столу шефа заявление об уходе.

— Андрей, — грустно пробурчал тот, — бежишь с тонущего корабля?..

— Вы называете меня крысой? — усмехнулся я, и, не дожидаясь ответа, схватил трудовую со стола и вышел. Теперь я свободная крыса.

Вечеринка удалась. Еще не начало светать, но можно было сказать, не боясь ошибиться, что она удалась на славу. Шумная толпа смела всю провизию в доме, на полу хаотично валялась груда бутылок, разбитая кем-то посуда и, кажется, остатки любимого салата. Музыка еще бьет по вискам, туго натягивает перепонки, и в горле стоит пожар. Глаза еще не отвыкли от мерцания, уши — от людского гама, руки — от теплых рукопожатий. Я плавно несся по течению навстречу шумному обрыву. Это ясно, завтра будет до тошнотворности скучным, и голова пойдет кругом от одних только воспоминаний, но сегодня… сегодня она медленно закрывает за собой дверь, не дав даже крошечному лучику проскользнуть по вмиг съежившемуся покрывалу…

Утро улыбнулось мокрым дождем, прорвавшимся в распахнутые окна. С трудом открыв, кажется, намертво слипшиеся глаза, я слегка поежился и, оглянувшись, увидел усталое лицо девушки на соседней подушке. Она показалась мне милой. Коснувшись плеча, я почувствовал теплоту и тихо прошептал с ухмылкой:

— Неплохо…

На кухне творилось что-то ужасное. Негде было поставить тарелку, которой, впрочем, также не было. Едва сдерживая желание расшвырять все по стенам, превратив некогда уютную комнатку в поле кровавого побоища, я схватил со стола откусанный бутерброд и вернулся в спальню. Заметив, что девушка поменяла положение и сползла куда-то ближе к моей подушке, что, наверное, еще хранила мой запах, я тихо присел рядом и наклонился к ее уху:

— Как тебя зовут?..

— Ира… ты меня не помнишь? — не открывая глаз, словно сквозь сон, проговорила она слегка хрипло, и добавила: «Еще не хватало…»

Я несколько минут разглядывал ее ухо, причудливые извилины раковины. Затем почувствовал теплый запах ее дыхания, и как-то невольно подумал о необходимости сходить в ванную, но делать этого жутко не хотелось.

— Где мы познакомились? — снова спросил я, даже не думая о том, что девушке может показаться это оскорбительным.

— Вчера… здесь, — она вдруг зажмурилась и потянулась. Показав белые с желтоватым отливом зубы, она улыбнулась.

— В гостях ведешь себя как дома, — сказал я, еще ближе придвинувшись к ней.

— Мне твое мнение неинтересно, — она все еще улыбалась, и мне перестало это нравиться.

— Оденься и уходи, — не меняя тона, проговорил я, ни капли не сожалея. Вот только отодвинуться от ее жаркого тела мне и в голову не пришло: бывает, знаете ли, так, что тело и разговор действуют в беспричинной хаотичности, не оставляя ни малейшего шанса разрулить ситуацию по всем канонам жанра. Сначала ее улыбка погасла, но, заметив неподдельный интерес в моих глазах, она вновь засияла, осторожно положила ладонь на мою шею и ничего не сказала.

— Ты еще и глухая, — продолжал я, — но мне действительно нужно, чтобы ты ушла.

— Ты боишься, что нас застанет твоя девушка? — она сказала это так невозмутимо, что я на секунду поверил в существование этой девушки.

— Какая девушка? Не смеши меня. Я свободный человек…

— И значит можешь делать все, что тебе вздумается, — перебила она, и мне показалась, что сказала она это как-то грустно, словно сама хотела оказаться на моем месте. На месте человека, кого ничто не держит, и потому он может идти не уставая.

Меня действительно нигде не приковали оковами. Я всюду был свободен, будто живой в аду. Совсем недавно я вынужден был вставать в семь утра, натягивать на онемевшие ноги брюки, которые перед этим минут десять гладить почем зря, пять минут елозить жесткой щеткой по желтевшим от курения зубам. Каждый день я пялился в компьютер, где так отчетливо виднелась фига. Каждый божий день я улыбался клиентам, которые, конечно, ни в чем не виноваты, но их постоянное тошнотворное мелькание перед уставшими от монитора глазами, и законное, но уж очень надоедливое желание знать истину подводных камней страхования, наводили на меня смертную скуку. Вчера я отделался от этой жуткой обязанности.

— Ты хочешь есть? — сменил я гнев на милость.

— Если только ты приготовишь, — прищурив глаз, проговорила она, закутавшись снова в одеяло. И почему я не помню ночи?.. Нет, все же что-то припоминаю, но очень смутно. Возможно, время пройдет, и я почувствую как наяву ее губы у себя на ухе.

— Хорошо, — сказал я, даже не думая говорить «нет».

Через пятнадцать минут я принес в спальню поднос с яичницей на сковородке, двумя кусочками хлеба, вилками и стаканом чая для нее. Себе я припас бутылку холодного пива. Я сел в кресло напротив. Насладившись шипением и первым глотком, мне вдруг стало любопытно разглядеть ее с ног до головы. Ну что ж, Господь ее не обидел, но и не был уж очень щедр. Первое, что бросилось в глаза — плечи. Сутулость, давно победившая отчаянные попытки разделаться с ненавистной привычкой, делала ее трогательно беззащитной. Казалось, держать спину прямо, а это она время от времени проделывала, было для нее неким раздражительным посылом собственным нервам. Понимаю, всю жизнь ломить в себе природу до тошноты противно. Глаза… Ее глаза не выделялись ничем, если вспомнить все те глаза, что мне приходилось видеть. Разве что они постоянно смеялись, или лучше сказать, высмеивали. Цвет их разглядеть не удалось — что-то среднее между карим, серым и зеленым. Черты лица скорее правильные, чем красивые, кожа — не слишком ровная и румяная, но и не безобразная. Так, кожа как кожа. Фигура — вот чем она могла действительно гордиться, и, судя по ее порой дерзким движениям, она с успехом это делала. Портрет рисуется не слишком привлекательный, но она мне понравилась: в ее заурядной внешности чувствовались жизнь и смысл. В ее голове явно шевелились побудительные мысли, что смело можно назвать присутствием характера. Нет, она не красавица, но что-то в ней есть.

— Что ты так на меня смотришь? — набив рот яичницей, промямлила она, и снова улыбнулась.

— Разглядываю, — ни капли не смутившись, сказал я, и продолжил нагло пялиться на нее.

— Ну и как, нравится?

— Нет, — я знаю, что порою бываю жесток, но моя беспричинная прямолинейность никак не повлияла на выражение ее лица. Только в глазах я заметил едва промелькнувшую презрительность — вроде как, человек, уважающий себя, никогда такое не скажет. Тогда я добавил. — Зато честно. Зачем врать? Тебе же будет легче…

— Ты прав, мне пора идти, — вдруг сказала она, подскочила с кровати и начала быстро одеваться. Я никак не отреагировал. В голове закружился ворох разнообразных мыслей, теперь уже не связанных с этой особой, которая представилась мне Ирой. Но я не настолько хорошо привык к ней, чтоб это имя намертво приклеилось к ее вечно улыбающейся физиономии. Я уже и позабыл о ней думать, когда вдруг услышал из прихожей ее голос:

— Закрой дверь!

— Сейчас…

— Я оставлю тебе мой номер, ну так, на всякий случай… — она сказала это твердым голосом, но он выдал ее нарочитое спокойствие. Когда я вошел в прихожую, чтобы закрыть дверь, ее уже и след простыл, а на полке для ключей лежал маленький клочок бумаги. На ней был номер. Я даже не тронул его:

— А ведь верно, случаи бывают всякие…

Сегодня, когда я вышвырнул за ненадобностью постную рожу офисного негодяя, мне захотелось натянуть маску свободы и счастья от этой самой свободы. Но ведь и она способна встать посреди горла. И от нее голова способна кружиться, что под конец так и тянет остановиться. Но мне ее жутко не хватало, и без всего того, что я накопил за жизнь в кресле на колесиках, я не умер, не бухнулся тут же носом в пыль дороги, а вдруг стал мечтать. А мечты… они не то что поднимают нас на ноги, они дают нам еще и крылья. И вот я летел навстречу чуду — к двери серого здания с развеселыми вывесками, в предвкушении уже будто причмокивая от сладости будущего. Да, это тоже похоже на офисный улей, но я-то ведь не стану расслабляться тут в сотах.

Постучав как можно вежливей в дверь с угрожающей надписью, я тихо вошел в кабинет, пропахший запахом дорогих сигар, так же тихо и осторожно сел в кресло, стоящее сбоку, и уставился на человека, важно и степенно перебирающего какие-то документы.

— Кто вы? — не поднимая глаз, невозмутимо пробормотал тот, и я не сразу понял, что обращаются ко мне.

— Я звонил вам. Мне назначили собеседование, — стараясь избегать лишних слов, ответил я, чувствуя, однако, что тоном выдаю волнение. Я глубоко вздохнул, чтобы уравновесить дыхание.

— Вам не ко мне.

— А куда?

— Как ваше имя? — продолжал важничать человек, не отрываясь от бумаг.

— Андрей Цариков.

— Как?

— Цариков. Андрей.

Наконец он поднял глаза. В них не было и капли интереса, просто того требовали приличия. Я подтянулся, попытался изобразить на лице что-то вроде дерзкой готовности ответить на любые, даже наисложнейшие вопросы, и как-то незаметно для себя стал нервно теребить краешек кармана.

— Ну что ж, — наконец сказал тот, перестав на меня пялиться. — Раз уж зашли, я поговорю с вами. Начнем интервью.

— Я готов к вопросам.

— Уместнее было бы, если бы вы задавали мне вопросы, а не я вам. Ведь это вы хотите стать журналистом, — он улыбнулся в первый раз. — Но все же сначала мне нужно понять, что вы за человек. И поэтому первым вопросом будет, уж простите, по журналистским меркам полная банальщина. Почему вы хотите работать журналистом?

— Я мечтал об этом с детства, — выпалил я, и лишь через мгновение понял, что спорол абсолютную чушь. — Ну, то есть, я еще в детстве пописывал… писал статьи на различные темы…

— Какие, например?

— Говорю же, разные. В школе — одни, в университете — другие. Многим нравилось их читать.

— И все же, зачем вам все это нужно?

— Я наделен критическим умом. И если вижу что-то интересное или наоборот гадкое, мне не терпится прокомментировать это, выявить, так сказать, худшие и лучшие черты. А там, где я вынужден молчать, понимаете, где мне затыкают рот, я не могу работать. Журналист — это, по-моему, тот, кто может говорить правду, и это по мне.

— Вы думаете, правда всегда интересна?

— Конечно. Что может быть интереснее? Докопаться до истины и сделать из нее соответствующие выводы — вот что в жизни интереснее всего.

— Некоторые считают по-иному, и в их рядах немало журналистов, успешных, причем, журналистов.

— Нет-нет, — перебил я, чувствуя уже, что не получу это место, — они не журналисты, а сказочники, писатели… Журналист, по-моему, обязан писать правду.

— А на что вы готовы ради нее? — все так же невозмутимо спросил меня человек, так и не удосужившись представиться.

— Не знаю, — я задумался. — Не думаю, что на все… Ведь вы это хотели услышать?

— Способны растоптать любовь? Пойти на подлость? Обмануть всех вокруг, но обнаружить истину, которую вы так любите? — кажется, он бесстыдно провоцировал меня на откровения, на признание в собственной алчности до правды, которую возможно предать ради другой правды. А ведь так и есть — она как женщина, и уж если мы говорим, что любим женщин, это не значит, что любим мы всех подряд. И потому я поспешил раскаяться.

— Способен. Тут уж для меня нет моральных рамок. А что касается любви… мне несказанно повезло. Я не смыслю в этом деле ничего, ну, кроме того, конечно, что порою она бывает. Со мною такого не случалось.

— И все-таки, хочется узнать, где ваш потолок? Куда вы не сунетесь ни за какие деньги? — он хитро улыбнулся, будто нащупывал мои слабые места.

— Я никогда не стану убивать.

— Так все же есть у вас моральные принципы! — вдруг развеселился он.

— Как у всякого психически здорового человека, — сказал я, пожав плечами.

Он замолчал и снова погрузился в важность бытия. Он чем-то походил на моего предыдущего начальника, и это раздражало меня. В его степенных движениях так же чувствовался достаток, в глазах — леность, но говорил он внятно и словами умел задевать живое. Приятно осознавать, что оно в тебе все же есть. Одно радовало меня несказанно — отсутствие жирного пуза. А значит он не все потерял в дебрях собственного мозга, он все еще появлялся тут, снаружи, и мог видеть себя со стороны. С той, порой жутко неприглядной стороны, с которой все вокруг его лицезрели. Из этого я сделал грандиозный вывод — он мог встать на мое место, если б только захотел. И когда он вновь направил на меня пустой, казалось бы, взор, я понял, что он даст мне шанс.

— Какое у вас образование?

— Высшее филологическое, — сказал я и понял, что образование это только бумажное. В голове не осталось и ничтожной мыслишки на этот счет.

— Хорошо, — как бы то ни было проговорил он. — Вы когда-нибудь работали журналистом?

— В университете, — замялся я, — я проходил практику в редакции газеты… Названия не помню.

— Неважно. Это неважно, если вы там протирали штаны, — без злобы сказал он, и понял по моим вмиг отведенным глазам, что прав. До какой степени он прощупал меня — да мозга кости? Неужели я настолько пошло разложил подноготную перед ним, что теперь уж не отделаться от угрызений совести.

Я ничего не ответил.

— Ну, да и это не так важно. На постоянное место вы все равно не потянете, я не смогу доверять вам, не смогу полагаться как на профессионала. А вот внештатным…

— Это то, что я хотел, — обрадовавшись, я перебил его. Но он, кажется, давно потопил себя в неприглядном спокойствии, которое готово было полезть из ушей. Черт его знает, может, он не чует нервы. Думаю, он не кричит, даже когда случайно бьет себя молотком по пальцу. Более того, он безмолвен даже тогда, когда это делает кто-то другой. Но я знаю наверняка, что он неподдельно силен в своем деле, и потому так снисходителен. Неприятно чувствовать себя птенцом, которому вот так по-отечески предлагают взлетную полосу, а полетишь или нет — твоя забота.

— Не стану спрашивать больше ничего, — сказал он степенно, — мне нет нужды расспрашивать тебя о жизни и о ее принципах. Все это пустая болтовня, если ты никто, если ты не стоишь и гроша.

Он взял со стола визитку и протянул мне:

— Как только я найду тебе подходящее задание, я позвоню. Если вестей от меня не будет долго, то позвони сам: дел столько, что нетрудно забыть. Напишешь стоящее — дам тебе дорогу… Нет — попробуешь еще раз. Я люблю твердолобых, в самом хорошем смысле этого слова, а лбы твердеют, если ими всюду биться.

— Спасибо, — я взял визитку, немного раздосадовано, так как понял, что сразу после моего нелепого «Это то, что я хотел» он начал называть меня на «ты». Он понизил меня. Или сделал ближе. Не знаю, и узнать мне этого в тот раз не удалось, так как он более не обращал на меня внимания, вновь уткнувшись носом в ворох бумаг.