Читаем Большое сочинение про бабушку онлайн бесплатно

    Когда бабушка была маленькая, то ничего не было. Я иду по кухне и показываю пальцем на микроволновку:

    — А это было?

    Бабушка отвечает:

    — Нет.

    На тостер.

    — Нет.

    На газовую плиту.

    — Нет.

    На миксер.

    — Нет.

    Я показываю на холодильник.

    — Нет.

    На люстру.

    — Нет. Когда я была совсем маленькая, у нас была керосиновая лампа. Самое противное было чистить ее. Хуже, чем чугунки мыть. А потом протянули провода, и загорелась электрическая лампочка. Но люстр не было.

    Мы переходим в комнату. И здесь опять:

    Компьютер.

    — Нет.

    Телевизор.

    — Нет.

    Шкаф-купе.

    — Нет.

    Кровать-то была?

    — У меня — нет, — отвечает бабушка.

    — Как же так? — не понимаю я. — Как же так можно жить, когда у тебя ничего нет! Как я буду про тебя сочинение писать?

    — А ты спиши у кого-нибудь, — советует бабушка, бывшая учительница русского языка и литературы.

    Я отрицательно качаю головой. Я почти отличница, у кого мне списывать? Если только…

    — Бабулечка! — радостно кричу я. — А ты ведь тоже сочинение писала, когда в школе училась. Школа-то у тебя была?

    Бабушка соглашается. Школа-то была. И бабушка была отличницей, как я. Она первая из деревни закончила университет и вернулась в свою родную школу работать учительницей.

    — Только тогда нам придется ехать в деревню, забираться на чердак и там искать мои сочинения, — говорит бабушка, — если я их в макулатуру не сдала.

    Ну да, компьютеров же раньше не было, и все хранилось на чердаке. Я не против поехать. Я люблю бабушкину деревню. Там две реки, и горы, и клубника растет на горах, а в садах — медовые яблоки, прозрачные, светятся, как звезды. А звезды там какие! Размером с большие яблоки. В городе таких никогда не увидишь. Но бабушкина деревня далеко, в Алтайском крае, среди учебного года не поедешь.

    — Нужно вспоминать, — строго говорю я. — Ты же не хочешь, чтобы я пару получила.

    — Мне некогда, — отнекивается бабушка. — Я собираюсь пироги стряпать.

    У бабушки всегда есть чем заняться. Бабушка говорит: “Мужик умирать собирайся, а земельку паши”. Терпеть не могу, когда она так говорит.

    — А пироги-то на свете были, когда ты маленькая была? — спрашиваю я.

    Пироги были. И мы вместе с бабушкой идем стряпать пироги по-бабушкиному. Иначе как я выпытаю, что мне писать в сочинении.

    Конечно, по-настоящему, по-бабушкиному, пирогов не получится. Для этого нужно молоко от настоящей коровы, которая весь день гуляла на лугу. И свежие яйца от свободной счастливой курицы, а не которая всю жизнь сидит в клетке. И мука из пшеницы, над которой сверкали хлебозоры. Хлебозоры — это такие сильные-сильные беззвучные грозы. Они сверкают над полями, когда созревает пшеница. Очень красиво. И настоящая печка нужна. Никакая духовка с микроволновкой не могут заменить печку. Нужна бабушкина деревня, чтобы получились бабушкины пироги.

    Пока мы стряпаем городской, упрощенный вариант бабушкиных пирогов, бабушка вот что рассказывает:

    Про печку

    Отгадай загадку: деревянный город, в деревянном городе глиняный город, а в глиняном городе серебро и злато. Это — печка в доме. Печка в доме — самое главное, потому что в ней огонь. Огонь — это и тепло, и еда, и свет. И чистота тоже. Знаешь, как я мылась, когда маленькая была? В бане, конечно. Но маленькие дети часто вымазывались, а баню каждый день топить не будешь. И тогда нас — меня и братьев — мыли в печке в большой шайке. Прогорят дрова, и долго-долго еще в печи тепло держится, сидишь, как тыква, паришься. Тыква чем-то похожа на “чупа-чупс”. Но намного больше и вкуснее. И полезней, конечно. Тыкву брали целиком — огромную, как мяч, на котором вы гимнастику делаете. Лишь взрослые могли поднять тыкву и усадить в теплую печку. Она там долго томилась-парилась. Дети в это время ходили и нюхали. Вкуснее только от свежего хлеба запах. А потом достаешь — золотую, с корочкой хрустящей, корочку отламываешь, а под ней мякоть медовая. Ложку нужно, чтобы не помять. И аккуратненько черпаешь. Самое вкусное — ближе к корке, совсем как мармелад. Ты слюни не глотай и на печеньки не смотри, скоро пироги будут.

    Я Емелю понимаю. На печи было здорово сидеть. И играть мы там любили. Но когда хлеб в печи пекли, нельзя было на нее забираться. А то хлеб плохо поднимался. И вообще баловаться нельзя, шуметь, если тесто в доме. Пока каравай в печи, в доме должен был кто-то обязательно остаться, караулить, а то, говорили, хлеб обидится, что его одного бросили. Когда каравай доставали, взамен обязательно полено в печь клали, чтобы печь не голодала. К хлебу, как к живому, относились, потому что видели, сколько в него труда вкладывали. Моя мама Катя говорила: “Рыба — вода, ягода — трава, а хлеб — всему голова”. А бабушка Поля, мы ее тоже мамой звали, тесто замешивая, шептала: “Ладно, усладно жить богато, творите славно долю, Боже, дарь хлеба и соли”.

    В магазин хлеб привозили два раза в неделю, и было его очень мало, поэтому все сами пекли. Но если вдруг хлеб дома заканчивался, меня мама рано-рано в магазин отправляла. Приду, а там бабушки уже очередь заняли, и первая — бабка Макрида. Я всегда ближе к хвосту оказывалась. Давали по две булки в руки. Если семья большая, то по три. Денег было только на хлеб. Да если бы и больше давали, покупать особо нечего. На весь магазин только один сорт конфет — карамельки без обертки разноцветные. Жвачка? Что ты, какая жвачка… Стой-ка, а ведь была у нас жевательная резинка. Только не в магазине. Мне папка из леса привозил живицу, смолу лиственничную. Говорил: “А вот тебе гостинец от зайчика!” Мы эту смолу серой называли. Запах какой! Вкус горьковатый, но такой приятный! Эта смолка — она микробов убивает. Мама моя ни разу в жизни зубы не чистила и про кариес даже не слышала. Война, есть нечего, щеток и пасты зубной нет, а зубы здоровые. Потому что живицу жевали.

    Однажды поехали мы за дровами для печки. Их тогда самим нужно было заготавливать. Папка лошадку запряг в сани, и мы в рощу отправились, на берег реки. Я — старшая в семье, поэтому вместе со взрослыми все делала. Папа рубил, мама связывала, а я бегала, в сани таскала. По кустам бежать с вязанкой неудобно, решила я по речке, чтобы побыстрее. А река у нас, сама знаешь, хитрая, где-то замерзает чуть не до дна, а в других местах только сверху ледок. Но мне же не видно, толстый там лед или нет, наступила и провалилась. Хорошо, что не очень глубоко. Папа меня вытащил, бегом в сани, полушубком своим укрыл, и поехали скорее домой.

    — Воробьи торопились, да маленькими уродились! — ворчит на меня мама. Дров-то мало набрали.

    А папка подбадривает:

    — Не бо-ось!

    Дома — бегом-бегом — на печку греться. Потому что печка — это еще и лучшее лекарство. Если печка правильно сложена, то в таком доме простудой не болели. И кости греть старички всегда на печь забирались. Мой дед, мамин папа, на голбце лежал. Болел, почти не двигался. А рядом с ним прут — длинная ветка. Если я вдруг громко запою или пробегу мимо, он прут схватит и мне по ногам, чтобы не мешала ему, не баловалась. Когда его хоронили, я этот прут взяла и тоже похоронила, закопала за баней. Но даже после этого мимо печки старалась тихо ходить, все мне казалось — дед с прутом лежит.

    У нас в деревне бабушка жила одинокая. Макрида звали. Та самая, что в магазине всегда первая. Да она везде первая. Говорили, что Макрида могла ребенка в печке перепечь. Да не испечь, она же не Баба Яга, хотя немного и похожа, а перепечь. Родился у меня брат. У меня уже было два брата, и я сестру хотела. Мне тогда девять лет было. Как-то мама ушла на речку белье полоскать — стиральных машин тогда тоже не было, и зимой и летом на реку ходили. Братья с мамой, чтобы санки с бельем катить, а я с Колей осталась и вот что придумала. Ведь пока он маленький, непонятно: девочка это или мальчик. Пойду, думаю, к бабке Макриде, пусть она нам из мальчика девочку испечет. Папка сразу не заметит, а когда заметит, мы с новой сестрой ему сошьем рубаху, и он не будет ругаться. Он вообще у нас мало ругался, зато смеялся много, за это его в деревне любили и звали Веселый Ганс, хотя у него совсем другое имя было.

    А мама Катя у меня была строгая, шутить не любила. Но я подумала, что она, может, даже обрадуется, если у нас еще девочка будет.

    Бабка Макрида жила на самом краю деревни, у кладбища, под горой. Завернула я Колю в одеялко, он тяжелый получился, а других санок нету. Тогда я выкатила из сарая кошевку. Ой, ты даже не представляешь, что это была за красота. Видела, в каких санях Дед Мороз в Великом Устюге ездит? Это не “сани” правильно называется, а кошева. Старое слово, теперь его уже не употребляют. Кошем обоз называли, и еще поселение, а человека, в нем главного, звали кошевой. На санях дрова возили, сено, а в кошеве — пассажиров. Настоящая, узорчатая, только маленькая, для ребенка, у нас была кошева. Сделал ее мой лелька — дядя Костя Кащеев. Он кузнецом в деревне был. Лелька — это значит крестный. Только тут тоже все запутано. Ведь церкви в деревне не было, ее в 1918 году сожгли, а крестных по старой привычке выбирали и роднились между собой. Вместо попа у нас была бабка Макрида, придет, молитву прочитает, в тазик с водой у теплой печи макнет, сажей из печки мазнет, получилось, что покрестили. Главное, чтобы об этом Сомов, председатель колхоза, не узнал, или Костылин, был один такой противный мужик в деревне. Запрещено это было. Суеверие и мракобесие называлось. И крестики никто не носил. Мы носили галстуки красные. Красные, как кровь, — в память о погибших бойцах.

    Положила я Кольку, как барина, в кошевку, сунула ему в рот пожеванный пряник в марлечке и повезла к бабке Макриде, он только на кочках подпрыгивает.

    У бабки Макриды домик малюсенький. Одна комната, и ту до половины печка занимает. Старый дом, крыша деревянная, на ней даже трава росла — полынь. Полынь на бабку Макриду очень похожа. Длинная, сухая, торчит сквозь снег.

    Затащила я Колю в комнатку, а там никого нет. Только печка гудит. Так, словно кто-то плачет. Говорят, печники, если им хозяин не нравился, могли в трубу бутылку вставить или перо, и от этого начинало в трубе выть. А еще говорят, что за печкой живет домовой, и это он воет. Но в это мы не верили. Мы в Пушкина верили, а он писал, что это “ветер воет, как дитя”, а никакой не домовой. Я позвала бабушку и слышу в ответ:

    — Га-га-га!

    Из-под лавки вылезает гусыня и как зашипит, как бросится на меня. Тут я сказку про гусей-лебедей вспомнила, брата схватила и бегом домой. А ведь у нас тоже гусыня под кроватью сидела. Когда на улице и в сарае холодно, гусей пускали в дом птенцов высиживать. Чтобы яйца не замерзли. А у бабки Макриды — все знали — гусей нет. Откуда эта взялась, я до сих пор не знаю. Вот я и дала деру. Так твой двоюродный дед Коля остался дедом Колей. Младший мой братец. Повезло, что бабки Макриды дома не было и гусыня угнала меня из избы. А то ведь мог бабой Олей стать… Я тогда никому не сказала, что возила его перепекаться. Струсила. И стыдно было. Не нами установится, не нами и переставится. “Трижды человек дивен бывает: родится, женится, умирает” — так мама говорила. И вмешиваться в это диво негоже.

    После, когда уже в университете училась и приехала в деревню фольклор собирать, узнала, как бабушка Макрида детей перепекала. Она их так лечила. Если ребенок рождался больной, то значит, он “недопекся” у мамы в животе, бабушка этот недочет исправляла, в печке допекала. Заворачивала в пеленку покрепче, лицо закрывала блином и в теплую печь на лопате засовывала. Мать в это время спрашивала: “Кого печешь?” Бабушка отвечала: “Собачью старость…” Блин бросали собаке, и дитя после этого поправлялось. А я, видишь, думала, она из одного человечка может другого спечь!

    Бабушка Макрида была в деревне и за попа, и за ведьму, и за доктора. Чуть что случится — за бабкой Макридой бегом. А она со своим лекарством: травами, водой и печной золой, как “скорая помощь”, примчится, хотя никто ей за это зарплату не платил. В больницу ехать было далеко — 50 километров. Это сейчас полчаса — и на месте. А на лошади по плохим дорогам за день не доберешься. Зимой даже на машине не доберешься — дороги переметало, не проехать. Бабушка Макрида быстро бегала, хотя и с палочкой. Ребятишки друг друга пугали, что она на своем костыле летать может. Большое геройство было пробраться к Макриде домой и палку стащить. Но ни у кого она больше не взлетала. Потом слух пошел: у того, кто палочку утащит, на руках бородавки вырастают. Больше не крали. Что только не сочиняли, но к больному она прибегала уж точно быстрее, чем к тебе в прошлом году “скорая” приезжала. По пять часов в деревне ждать не могли. Особенно если кто угорит. Эта беда от печки нередко случалась. Прикроешь задвижку посильнее раньше времени, чтобы тепло не так из печи выходило, газ угарный вместо трубы в избу идет. От него человек засыпает и, если не спохватиться, дышать перестает. Его нужно скорее на улицу вынести, водой полить. Бабка Макрида поливает, а сама ругает домового, что недосмотрел. Она, наверное, одна в деревне во всяких домовых, водяных и леших верила. Никто больше эту нечисть не боялся, даже дети. Война ведь недавно была. Кто войну застал, того ничем больше не испугаешь. Мы хоть фашистов и не видели, но тоже людей больше боялись, чем чертей. Цыган, например. Они к деревне подходили своим табором и могли деревенских детей с собой забрать, увезти из дома. Всем детям было велено: если только цыгане на улице появляются — бегом на печку. Боялись сильно сибулонцев. Это кто из сибирской тюрьмы сбежал. Они прятались в лесу или в пещерах на горе и могли ограбить или убить. Если у тебя своего угла с печкой нету, некуда корнями прирастать, вот и носит тебя по земле любой ветер, как мусор какой, — чего от такого человека хорошего ждать? Такие вызывали только недоверие и страх.