Читаем Позабытое давно. Сборник рассказов онлайн бесплатно

ВЕСНА

Счастье …

Впервые я его остро ощутила в раннем детстве. Дело было в апреле, в небольшом городке Тарту. Мы, играли в небольшом дворике у нашего дома. Снег еще не везде сошел, лежал грязной ватой у кромки дорог, у сарая с углем, возле деревьев. Но весеннее солнышко припекало довольно сильно, в теплом пальто на ватине было жарко. Особенно жарко было от толстой шерстяной шапки, надетой поверх платочка. С моей 4-х летней подружкой Ингой, мы ковыряли лопатками в большой грязной луже. Воробьишки, подняв страшный гвалт, заскакивали в воду, трепыхали крылышками, купались, поднимая тучу брызг. Им было так весело, так радостно, что нам стало завидно.

– А давай снимем шапки и умоемся в луже! – предложила Инга.

– А давай!

О! Какое это блаженство – сорвать с головы влажную от пота шапку, встряхнуть кудряшками, ощутить прохладу апрельского утра! Набрав в ладошки желтоватой воды с льдинками, мы умывали лицо, шею, намочили волосы, брызгали друг на друга и на воробьев!..

Счастье внезапно завершилось – моя мама выглянула в окно …

С тех пор я знаю – за все в жизни приходится платить … Тогда меня впервые высекли …

ЛЕТО

Дело было жарким летом в начале 90-х. Мы отдыхали с моим будущим мужем на море в пансионате, были вполне счастливы, но один день мне заполнился особенно.

У нас не было обратных билетов, их не было в принципе нигде и никаких. Только в 20 лет беспечность достигает таких размеров, что это обстоятельство не смущало нас вплоть до даты отъезда. Тогда муж оставил меня одну и отправился за 20 км от пансионата в г.Геленджик решать проблему. Я позавтракала, искупалась, позагорала, пообедала, еще искупалась, еще позагорала, поболталась по рыночку и … и начала тосковать. К ужину я уже не могла ни есть, ни купаться, ни просто сохранять спокойствие. А если с ним что случилось? А если его обобрали местные джигиты? А если не только обобрали?.. А если самое страшное – он меня бросил, купил себе билет и уехал ?!!

Темнело … Я бродила по кромке воды взад-вперед и плакала…

– Оля!

Я оглянулась и увидела Его!!!

Одной рукой он размахивал билетами, другой поднимал пакет с жареным цыпленком и фруктами!

Вот оно – счастье!!!

ОСЕНЬ

Я родилась поздней осенью – в конце октября.

Это не та осень, которую любил Пушкин, не «очей очарованье»…

Деревья уже облетели, но все еще пахнет по-особому – прелой листвой, грибами, мокрым деревом. Так еще пахнут слезы, когда неизбывная тоска и страх держат тебя за горло.

Я сидела и курила в беседке у онкоцентра. Через полчаса я получу результат МРТ и прочту свой приговор. Время тянется, как резина …

Пора! Иду по длинным переходам, жду у кабинета … Наконец, получаю заветный конверт с заключением. Я, не открывая его, почти бегом пролетаю этажи, коридоры, двери, вхожу в беседку и только там достаю очки, заключение, читаю …

« … без существенной динамики … не дифференцируются … без патологической плотности … Данных, за очаговое поражение не получено ..»

ФУФ!!!

Я выхожу из беседки, подставляю лицо мелкому моросящему дождичку… Мы вместе плачем от облегчения и радости!

Счастье!!! Спасибо, осень!

– Дурак! Отстань от меня! – Ленка с силой рванула школьную сумку, Ленька отпустил ремень, и сумка шлепнулась в самую грязь.

– Вот скотина, -приговаривала она, вытирая сумку носовым платком, – навязался на мою голову!

А он стоял дурак дураком и смотрел, как она раскраснелась, как липнет ко лбу взмокшая челка, как горят васильками сердитые глаза… До чего же красивая, эта Ленка! Из открытого рта у него даже слюна потекла.

– Идиот! Не смей ко мне подходить! Я!.. Я скажу маме!!! – Ленка топнула в сердцах ногой и побежала, на ходу закидывая косички за спину.

Ленка была отличницей, сидела на второй парте. А позавчера к ней подсадили двоечника Леньку Сорокина. Он был ужасно противный, какой-то грязный, неопрятно одетый, с чернильными фиолетовыми пятнами на шее. Но противнее всего было то, что Ленька не сводил с нее глаз и все время говорил «Гы-ы-ы», как гусь, что бы она ни спросила, или ни сказала ему. Вчера он шел за ней после уроков до самого дома, а девчонки смеялись. Это было ужасно! Противно, стыдно, неприятно! И она совсем не знала, как это прекратить. Сто раз она говорила ему «Не ходи за мной!» В ответ раздавалось все тоже «Гы-ы-ы» и ничего не менялось.

Прошла неделя. У Ленки впервые за два школьных года появились четверки. Дома она плакала. И невозможно было никому пожаловаться! Говорить-то об этом противно было! Мама только посмеялась бы. Отец? Нет! !! Невозможно! Он обожал Ленку и, чего доброго, пошел бы в школу разбираться, а это ужасно! Оставалось терпеть.

Ленка решила объявить Леньке бойкот. Она не только перестала с ним разговаривать, она даже видеть его перестала. Он заметил. И стал страдать. Белесые брови стояли домиком, маленькие глазки смотрели подобострастно, заискивающе. Однажды он вынул из кармана замусоленную, в потертом фантике карамельку и молча положил ее на парту перед Ленкой. Ленка длинной деревянной линейкой стала двигать ее обратно Сороке, но не рассчитала и нечаянно сбросила конфетку на пол. Ленька поднял карамельку, развернул, засунул себе в рот и вдруг разревелся. Губы его искривились, обнажив мелкие кривые зубы, плечи тряслись, по грязным щекам поползли слезы. От такого зрелища Ленку взяла оторопь. Ей было мучительно стыдно и в то же время противно. Весь мир стал гадким, презренным, и Ленька, и она сама! И выхода не было! Не было!!!

Через три дня, когда Ленка шла домой, за школьной оградой к ней подошли двое – Ленька вел за руку взрослого мужчину, сутулого, худого, невысокого, в мятых серых брюках и клетчатой блеклой рубашке. Они с Ленькой были очень похожи.

– Мой батя, – сказал Ленька и отступил за его спину.

– Ну, здравствуй, Лена, – мужчина протянул ей сухую черную ладонь и вяло потряс мягкую девичью ручку.

– Здрасьте, – пролепетала Ленка. «Сейчас будет ругать. А может еще к учительнице поведет», – невесело подумала она.

– Ты, Лена, хорошая девочка, я вижу. И красивая, и учишься хорошо. Мой Ленька тоже мальчик хороший. Ты ж должна с ним подружиться, надо друг другу помогать. Хорошо?

– Хорошо…

– Ну вот, Ленька, а ты боялся. Вот и договорились. Больше не будет меж вами драки, так? Беритесь за руки и топайте.

– Гы-ы-ы.., Ленька взял вялую Ленкину ручку и она не посмела ее отнять. Так и шли молча до самого ее дома. У подъезда Лена высвободила руку, сказала тихо «До свидания» Сорокиным и с облегчением шмыгнула в подъезд. Там она вытерла взмокшую ладонь о школьный передник и залилась горькими слезами. Как она сейчас понимала девушек прошлых времен, которых насильно выдавали замуж! Все же придется сказать маме… Или папе? Нет, маме!

Но в тот вечер она никому ничего не сказала. А утром следующего дня у подъезда ее встретил Сорокин-младший и молча сопровождал до самой школы… В школе Ленка заметила, что Сорокин изменился – он явно сегодня умывался и даже причесывался. Даже рубашка на нем, кажется, была выглажена. То-то он так гордо поглядывал, наверное, ждал одобрения и даже восхищения. Ленка хмыкнула и демонстративно отодвинулась на самый край парты. Ленька вывалил все содержимое своего ранца на парту, порылся в этой куче и извлек мятую голубую бумажку – два билета в кино. Потер ее о живот, стараясь разгладить, и положил на парту перед Ленкой:

– Сегодня в три часа в «Родине» кино, пойдем… «Новые неуловимые»… Ну?

Кукушкина и Стародубцева с передней парты развернулись и уставились на Ленку. Ленка почувствовала, как заливается краской. Негодование и возмущение распирали ее всю.

– Вот дурак, никуда я с тобой не пойду!

– Почему?

– Потому что ты – двоечник!– ответила за Ленку Кукушкина и засмеялась.

– Почему, Лена? – не отставал Ленька

– Не могу! Мне надо с мамой в магазин идти! – соврала первое, что пришло в голову, Ленка.

Сорокин свернул билеты трубочкой, засунул в карман, взял ранец, сгреб в него все свои вещи и вышел из класса.

– Ну теперь он ваще в школу ходить не будет. А тебя, Ленка, тоже из школы выгонят за то, что ты над Сорокиным издеваешься!

Время до конца уроков тянулось мучительно долго. Какие только мысли не лезли Ленке в голову, в конце концов она почувствовала раскаяние … Потом ей стало его жалко. Она вспомнила, как он приглаживал светлые непослушные волосы, разглаживал билеты … Нарядился… Он показался ей похожим на маленького вороненка, нелепого, смешного …

Ленька сидел за углом школы на старом пне и грыз семечки. Ленка сама к нему подошла, встала напротив, уже было рот открыла и воздух набрала, как вдруг Сорокин вытер ладони о брюки, сплюнул ей под ноги и четко сказал:

– Сама дура!

От неожиданности Ленка даже растерялась … Вот это да! А она-то уже с ним в кино собралась идти! Через минуту она уже полностью владела собой, голос ее сделался звонким и уверенным. Сейчас в ней впервые заговорила женщина:

– Вот как? Ты для этого меня здесь ждал? Значит, в кино мы не идем?

Тут уже рот открыл Ленька:

– А мама, а в магазин? А двоечник?

– А это все неважно … Дурак ты – это важно. Теперь я уже ни-ког-да и ни-ку-да с тобой не пойду!!!

Ленка развернулась, засмеялась и побежала вприпрыжку. Ей было весело и очень хорошо – все разрешилось само собой, он сам виноват во всем, ее не в чем упрекнуть.

А Ленька так и стоял с открытым ртом, из которого тонкой ниточкой потекла слюна. Он смотрел на удалявшуюся Ленку и думал: «Какая она все-таки красивая, эта Ленка … И умная … »

Женька растер маленький зеленый листик пальцами и поднес к носу. Пахло горько, горячо, терпко… Это полынь. Так делать научил его отец. Еще он научил любить собак. Говорил, что собаки гораздо лучше людей, добрее, честнее, умеют любить и не знают предательства. От отца даже пахло собаками, и Женьке это нравилось, ведь он тоже любил собак. И собаки любили и Женьку, и его отца. А недавно маленькая дворовая собачка Пальма родила щенков. Они выползли за ней из ямы под гаражом, маленькие, пыльные… Ходить они еще не умели и все время падали, а Пальма заталкивала их носом обратно и жалобно посвистывала носом. Собачка лизнула Женькину руку и посмотрела на него исподлобья так жалобно, как умеют смотреть только больные маленькие собачки. Бровки ее сделались домиком, карие глаза слезились, казалось, она вот-вот заплачет. Женька стащил из дому сосиску и отдал Пальме, но этого ведь мало – ей надо было кормить своих пятерых щенков, сосисок надо много, целый килограмм, а лучше мясо. У матери на плите в большой синей кастрюле варился бульон. Мяса там было немного, в основном большая голубоватая кость. Женька выловил кость, срезал с нее мясо и отнес его во двор Пальме. Собачка обомлела от такой роскоши, схватила кусок и залезла с ним под гараж. Женька даже засмеялся от радости за нее.

– Жека, тебя мама ищет, – крикнул рыжий Сашка, проезжая мимо на черном ржавом велосипеде. Сердце тяжело ухнуло и замерло – обнаружила!!! Женька нехотя поплелся домой.

Мать стояла посреди кухни. Ее худые узловатые руки, похожие на витые серые веревки, безжизненно свисали по бокам, в правой она держала грязное кухонное полотенце.

– Ты куда, паршивец, мясо дел?! Говори!

– Я, мам,… там Пальма, у нее пять щенков…

По лицу хлестко ударило влажное грязное полотенце. Женька попятился и закрыл лицо руками. Удары шли один за другим, пока он, пятясь, не перешагнул порог кухни. Тут мать всхлипнула, упала на табурет и уронила голову на сложенные на столе руки. Худые плечи беззвучно затряслись. Женька тронул ее за плечо:

– Мам, прости меня, я больше не буду…

Она обернулась. Белесые брови стояли домиком, совсем как у Пальмы.

– Не будешь! Жрать ты больше не будешь! Иди вон с глаз моих!!! Обеда не будет! И ужинать можешь не приходить!

Женька понял, что она снова заводится и потихоньку вышел из квартиры.

Было жарко, сразу захотелось пить. Женька тихо поплелся к колонке, попил почти горячей воды, умылся, облил ноги. Стало легче, и Женька решил пойти в маленький городской парк через дорогу, чтобы не слышать, как других детей зовут обедать. Обед-то ему не светит … Путь к парку лежал через большой школьный двор, на который по выходным жители соседнего частного домика выпускали попастись своих индюшек. Женька боялся этих больших некрасивых птиц, особенно индюков. С клюва у них свисала фиолетово-синяя кожаная сопля, которая тряслась и раскачивалась от злобного клекота. Ноги у них были бледно-голубые, чешуйчатые, перья – иссиня-черные, взъерошенные. А глазки – маленькие, желтые, как у сумасшедшей бабки-сторожихи с рынка. Говорят, она топила новорожденных котят в ведре, а потом мыла ими пол. Но сейчас все индюки спали в пыли в тени акации, и Женька без происшествий быстро перебежал через двор на улицу. На улице тоже было тихо и пустынно. Проехал старенький автобус, обдав пылью и запахом бензина спящего на остановке толстого дядьку с накрытым газетой лицом. Звонко шлепая босоножками, прошла бойкая белокурая женщина с тяжелой сумкой в руке. И тут Женька увидел Ее. Девочка выходила из «Гастронома». На ней было клетчатое платье, белые босоножки и белая панама, в руках – пакет с молоком и хлебом. На худых ногах выделялись помазанные зеленкой коленки. Женька почувствовал, как заливается краской. Он быстро спрятался за широкий ствол тополя и подождал, пока Она пройдет до перекрестка, вышел из-за дерева и пошел за ней. Он влюбился уже давно – в середине четвертой четверти. Она училась в 6-А, а он во 2-Б и это разделяло их сильнее всех границ мира. Она и не знала о его существовании, а он … Он тихо вздыхал, когда специально ходил мимо их класса … Вот и все, что он мог себе позволить, но даже это было очень волнительно и очень –очень секретно, об этом не знал никто. Эту тайну он не доверил бы никому на свете! Даже отцу! А может быть, ему и доверил, если бы только он пришел … Может быть только отец и понял бы его, ведь он тоже любил мать, а она его выгнала … Звали девочку необыкновенно – Инна Марченко… Марченко Инна … Как чайки кричат… Она дошла до перехода, перешла на другую сторону и встала в небольшую очередь за квасом. «Московское время четырнадцать часов сорок три минуты», – трескуче сообщил транзистор у длинного и очень загорелого парня в очереди, и заиграла приятная мелодия. Женька встал в конец очереди и смотрел на Иннины босоножки – их белые перепонки красиво выделялись на загорелой тонкой стопе. Вдруг резкий крик прервал идиллию: