Читаем Раз, два, три — замри онлайн бесплатно

Дизайн обложки Юлии Бойцовой

В оформлении обложки использована фотография Владимира Бойцова

© Аристова О. С., 2025

© Оформление ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2025

Девочки переминаются с ноги на ногу, готовые лопнуть от волнения в любую секунду. Они так долго ждали этот день, исправно мыли посуду и пылесосили, были ответственными и пунктуальными, ходили за хлебом и на почту, надевали теплые носки и кофты, пока июнь нехотя переваливался через свою холодную и дождливую половину. И вот они справились, они готовы. У них новые улыбки, новые косметички, новый язык. Язык девочек, которым уже можно на море без взрослых.

Одна из девочек — Юля — прищуривает левый глаз и светит подругам пачку парламента под пляжным полотенцем. Одна толкает другую, вторая — третью. Их смех вырывается наружу и брызгает на больничные стены подъезда бликами дискобола. Подъезд — это точка отсчета, ноль на графике координат, здесь они прятали бездомных котят от дождя, здесь увековечили на стенах первые ссоры: «Катя дура»; «Даша свинота»; «Юля тупая овца».

Первый поход на море девочки начали планировать заранее, еще в мае, когда липли комками жвачек к окнам жарких классов, когда несли домой, по-фетовски задыхаясь в душистых сводах акаций, четные и нечетные оценки, когда выбирали шмот на последний школьный дискач. Катя — топ с титаником, Юля — короткую юбку в клетку, Даша — леопардовые лосины.

Море без старших — это совсем другое море. Больше никакой возни в песке на берегу, никаких «вылезай, а то губы синие», никаких надувных крокодилов, спасательных кругов, полотенец с королем львом. Только изгибы, выпуклости и взгляды. А еще фруктовая отвертка[1] и ментоловые сигареты. Набор юной принцессы. Катя переходит в восьмой, Юля тоже. Даша — только в седьмой.

Юля, типа, за старшую, потому что родакам так спокойнее и потому что Юля выше всех. Бухло и сижки тоже обычно на ней. На Кате — фанта и крем для загара. На Даше — хавка.

Каждая слышит перед выходом:

— Только далеко не заплывай!

И каждая отвечает:

— Хорошо.

— Да, без бэ.

— Ну, мам!

Под строгими взглядами мам и бабушек девочки вываливаются из обклеенных плакатами гнезд прямо в город, омытый июнем, лучшим месяцем в году. Вода в июне уже не ледяная, скорее, как говорит Дашина бабушка, бодрящая, а пляжи тихие и пустые, никаких тебе сверкающих в адском ультрафиолете бикини, никакой орущей из иномарочных окон наглой попсы. Еще не стянулись на желтый песок и горячий шашлык туристы из Уссурийска, Партеза и Хабары[2], еще не опомнились тетки, замотанные в огромные гондонистые дождевики. Поэтому девочки торопятся — кто первый откроет сезон, тот ни дня не проведет без моря. Такой прикол.

Девочки, конечно, еще не знают, что запомнят именно этот июнь и каждое лето будут сравнивать с ним другие июни, слишком дождливые или слишком солнечные. Июни без сладкой ваты тумана в водостоках, без прозрачного бисера утренних паутин, висящих на невидимых нитях между сломанными качелями и серым, как половая тряпка, небом. Июни, где они больше не вместе.

И они говорят: да блин, да мы просто посидим на берегу, — но все равно надевают купальники: Юля — псевдоджинсовый, Даша — красный, Катя — мутно-зеленый. Поверх — шорты, топы. Юлины шорты держатся скорее на чистом упрямстве, чем на бедрах: две острые косточки торчат над позолоченным ремнем-цепочкой, четкие и гламурные. Катя тоже хочет себе такие, чтобы как с обложки всех звезд, а Даша о таких может только мечтать. Зато грудь у Даши большая и круглая, как у Памелы Андерсон, а Катя умеет крутить задницей, как в клипах. Они друг другу — три полоски на абебасах, сухарики три корочки, колгейт три в одном. Сколько они себя помнят, следуют негласному правилу: если что-то есть у одной, должно быть и у остальных. Катю отец научил кролем и по-лягушачьи, Дашу и Юлю никто не учил. Но Катя обещала. Четко, забились.

За ближайшим углом Юля сжимает губами сигарету и по-пацански чиркает спичкой в полураскрытой пригоршне. Мимо идет тетка с дошираком на голове и сканирует девочек взглядом. Катя тут же делает вид, что у нее расстегнулась босоножка, типа, она не такая. Юля презрительно хмыкает. Когда тетка проходит, Катя облокачивается на стену и крутит в пальцах зажигалку:

— Блин, Юль, тебе что, совсем пофиг? А если кто из подъезда увидит?

— Да не ссы. Я вот так за щеку спрячу, смотри.

— Девки, давайте реше. Нас ща точно запалят.

Даше мать пригрозила дедовым ремнем с тяжелой железной пряжкой, если хоть раз застукает ее за курением, и она нервно теребит завязки купальника, то и дело проверяя, нет ли кого за углом. Но Юля притворяется, что не слышит:

— Погнали, кто больше взатяг!

— Идут, идут!

— А-а-а-а, Дашка, дура, это ж теть Валя, вонючка чокнутая! А я сигу похерила!

— Сама дура, она сюда идет!

— Бежим!

Их несет мимо соседних домов, потом мимо тех, что соседние их соседним, пока не выносит на трассу, узкие дорожки вдоль которой каждый год топчет множество ног: в сланцах и сандалиях, в китайских шлепках и кедах, в длинных ластах и босиком, поднимая в воздух теплую песчаную пыль. Вокруг бедер повязаны полотенца, с голов свисают дворняжьими ушами футболки, руки с поднятыми вверх большими пальцами протянуты к трассе. Эту дорогу им показали папы и мамы, а тем — их папы и мамы. Здесь Дашу впервые укусил за икру шмель; здесь трутся о ноги тени посеревшего ячменя и вербейника; здесь совсем-совсем близкое море обводит сопки синей гелевой ручкой.

Когда девочки выбегают на дорогу, город наконец-то выпускает их из своих кирпичных клешней и они остаются сами по себе — дикие, свободные. Каждое их движение сильнее вспенивает отвертки, которые они бережно запеленали полотенцами. Носы босоножек зачерпывают придорожную щебенку, тусклое утреннее солнце трется о плечи и лопатки, а мужчины сигналят и машут руками — их заводят мыльные пузыри смешков и восклицаний, сверкающие голени, птичьи тонкие косточки, дерзкие стрелки-подводки, летящие искры волос, юность, юность.

Кате неймется. Она старательно ловит Юлины подколы, подставляется под ее теплые руки, которые щекочут и толкают, залезают под топик, взбалтывают тело, как газировку, отчего Катя приятно пузырится смехом и раскачивается во все стороны. Так, что почти падает на придорожный щебень. Так, что всем видно купальник и только-только наметившуюся грудь. Юля повисает на ней, хохочет. Машины сигналят без остановки. Даша старается тоже щипаться и толкаться, но всем, кто едет мимо на дорогих тачках, очевидно, на кого смотреть — для Кати и Юли пыльное бездорожье все равно что объектив телекамеры.

Летящий мимо «марк»[3] орет про девушек как звезды, и Юля с Катей кружатся, взявшись за руки.

А потом они сходят с трассы, сворачивают в прохладную тень и молча идут по влажному пахучему лесу, где в оврагах и вдоль ручьев блестят паучьи лапки папоротника, где по капле сцеживают летний зной сонные липы и березы, где в сумерках прелых листьев горят тигровые лилии. Девочки пробираются через лес юркими бурундуками, пугливыми дикушами, чтобы вовремя услышать, как сквозь зеленую тишину прорастает морской гул.

Это значит, что пора бежать, кто последняя — та овца.

Даша прибегает последняя. Катя с Юлей уже лежат на полотенцах, прижатых к песку гладкими горячими камнями. Ветер треплет Юлины кудри, Катя щурится из-под длинной челки. Песок покрыт конфетти из окурков и шелухи. Вдалеке на другом конце пляжа седая пара с собакой медленно бредет вдоль линии прибоя. А еще дальше группа аквалангистов вразвалку перебирает черными ластами, отталкивая от берега небольшую надувную лодку. Там. где в разгар сезона топчется изнывающая от жары очередь, сейчас только серая булка из листов фанеры и несколько самодельных столов с пластиковыми стульями. В их спинки моментально просачивается размякшая на солнцепеке кожа, раздуваясь дрожжевым тестом с обратной стороны. И тогда ты — вдовушке, влипла, как сонная муха. Остается обильно увлажнять руки и живот сладким жиром кавказского шашлыка.

Юля закуривает, Катя с Дашей тоже. Здесь их никто не запалит, здесь они крутые и четкие. Юля курит вычурно, киношно отводя мизинец, Катя повторяет, Даша держит сигу в кулаке, оглядывается. С сопки на пляж спускается белая «виста»[4], но едет к дальнему краю, к лодочным гаражам и аквалангистам. Небо цвета изнанки мидии медленно смыкает над ними тусклые створки, солнце-моллюск лижет кожу долгожданным равномерным загаром.

Кате хочется в воду. Море — ее главный секретик с фантиком лав из и разбитой ракушкой под прохладным синим стеклом. Ей не терпится упасть в него, грести изо всех сил, пока мышцы не станут твердыми и тяжелыми, как прибрежные камни, пока белая линия пляжа не обернется далекой зыбкой полосой, не толще ниточки стрингов, пока тело не сведет глубокой гиблой судорогой, пока мысли в голове не улягутся и не останется ничего, кроме Кати, моря, неба, облаков. Но Юля не умеет плавать, и Катя будет плескаться возле берега, чтобы ее научить. Катя для Юли готова почти на все, даже никогда не говорить о том, что случилось.

— Спорим, я первая до воды? — Катя с разбегу запрыгивает в прибрежную волну и разлетается брызгами во все стороны. Юля кричит: дура! — и забегает по колено, Дашка отстает и завывает: в смысле?! Девочки бьют по воде руками, покрываясь мурашками и визжа, Катя ложится на спину и молотит ногами, чтобы брызг было еще больше.

— Ай, овца, холодно!

— А ты ныряй! Вода четкая!

Но Даша и Юля топчутся на мелководье и нерешительно трогают прибой озябшими пальцами. Мимолетный береговой бриз заставляет поежиться и обхватить руками прохладные животы. Первой не выдерживает Юля:

— Всё, блин, я на берег.

— Юль, подожди, давай вместе на раз, два, три!

Юля недоверчиво косится на Катю своим лисьим прищуром и остается. Слово «вместе» гудит в воздухе, забирается под кожу и проходит током по позвоночнику. Катя глубоко вдыхает и ныряет, чтобы спрятать разливающееся по телу тепло, простудное и опасное. Катя отчаянно хочет, чтобы Юля всегда смотрела только на нее. Под водой она хватает Дашу за лодыжки, Даша визжит и падает на спину под фонтан брызг и Юлин хохот. Юля тоже прыгает в воду, но сразу выныривает обратно, хватая ртом воздух. Холод выжигает у нее в груди астматические пустоты.

Им говорили: будьте осторожны.

Им говорили: не сидите в воле подолгу.

Им говорили: не заплывайте далеко.

Но девочки давно уже заплыли так далеко, что ни береговая охрана, ни МЧС их не спасет. Они исчезли в бермудском треугольнике вместе с ржавыми танкерами и огромными, как голубые киты, контейнеровозами. Они придумали игру.

Все началось, когда со стороны Китая, медленно ворочая тюленьими животами, приползли тайфуны. Обильные, долгие, тягостные дожди. Каждый приходил на неделю, но оставался на две.

Девочки сидели дома, но все вместе. Обычно у Юли, потому что ее мама возвращалась домой разве что от скуки или чтобы бухнуть с теть Сашей, Дашиной мамой. А скучала Юлина мама нечасто, реже, чем появлялись просветы между идущих с далеких берегов дождей.

Правда, девочкам приходилось терпеть Юлиного брата Костю, который то обзывал их малявками, то пытался зажать у стены и облапать.

В один из таких дней, когда наконец удалось выгнать Костю из комнаты. Юля озвучила правила. Девочки внимательно слушали уже не новые, но все еще чужеродные слова: «взасос», «по-собачьи», «оргазм». Снаружи ветер сгибал деревья до земли, нес мутные реки прямо по воздуху, и в них тонули птицы и рыбы.

— Это такая игра, — сказала Юля, — где пьяный мужчина пристает к женщине, а потом ложится на нее и, типа… Вы поняли. Потом меняемся.

В незанавешенные окна вреза́лись толстые липкие слизняки и медленно стекали вниз.

— А что пьем? — спросила Катя, рассматривая узор на красно-буром ковре.

— Что есть, то и пьем. — Юля потянулась к дверце холодильника и распахнула его так, чтобы девочкам стали видны недопитая бутылка водки и целый ряд пивных бутылок, который Юлин брат Костя пополняет каждый день.

— Главное, — Юля в упор посмотрела на Катю, — чтобы в дрова.

Мужчину выбрали на камень-ножницы.

Потом они пили три толстяка, нетвердо кружились по комнате и падали, врезаясь в мебель и друг в друга. С соседних зданий срывались крыши, и куски бездомного шифера летали по улицам, калеча пешеходов.

Даша тряслась от смеха и ложилась на Юлю, а Юля в свою очередь ложилась на Катю. Катя ни на кого не ложилась, она раскачивалась на старом покрывале, как на волнах.

Неподвижными глазами Катя следила за каждым Юлиным движением. Точно так же. как барби у нее в руках следила за кеном. Точно так же. как тележенщины застывали в руках телемужчин.

Машины в центре города уходили под воду по самые крыши.