Читаем Твой персонаж онлайн бесплатно

Читателю от автора (Прелюдия)

Здравствуй, читатель.

Честно сказать, раньше я не понимала смысл авторских вступлений – таких нарочито скромных прелюдий, после которых именитый или не очень творец впихивается в случайного или не очень читателя своей большой идеей.

Поэтому без прелюдий. Я хочу поговорить с тобой о Чаре. Чар Актэр. Персонаж, который будет присутствовать здесь на каждой странице вплоть до самой последней.

Я хочу поговорить с тобой о Чаре сейчас. Пока он ещё не появился. Потому что, пусть его ещё нет, но я уже знаю, что с ним приключится. Это, так сказать, авторская суперспособность. Я хочу поговорить с тобой о Чаре прямо. Сама. Словами автора, а не рассказчика, потому что его ещё нет, а он уже немножко особенный. Я знаю, что он будет гением и последним идиотом; он будет вечен и хрупок, как первый снег. Он будет бессмертен и чудовищно уязвим.

И он полюбит тебя, этот Чар.

Он полюбит тебя, читатель. Кем бы ты ни был и каким бы ты ни был. Вот чего я боюсь.

И теперь, когда без пяти минут – без одной страницы – его появление, я, наконец, понимаю, зачем нужны авторские вступления. Даже в двух коротеньких строчках посвящения создатель как будто выражает надежду, что вот эти вот люди уж точно впустят к себе героев, которых он неосторожно выпустил из своего сердца к остальным. Автор неумело, внутренне дрожа и от того часто пафосно говорит читателям: «Сейчас, когда они уже больше ваши, чем мои, – присмотрите за ними, пожалуйста». И так сама книга просит безропотно: «Пока я не кончусь, посторожите мои страницы». И я не удивлюсь, если самый главный во всех вселенных Творец перед чьим-то рождением тоже говорит какому-нибудь миру: «Я поселю в тебе новое существо, позаботься о нём, хорошо?».

Однако я не хочу, чтобы ты «позаботился» о Чаре, читатель. Уже сейчас я знаю: меньше всего ему нужна будет нянька. И я ума не приложу, чего хочу добиться всеми этими фразами и чего от тебя ожидаю. Читатель никому ничего не должен. Тем более – не должен любить просто в ответ.

И всё равно я осмелюсь попросить тебя, читатель. Только об одном попросить… Смотри и слушай, хорошо?

В конце концов, это единственное, что ты… и что мы с тобой можем сделать для Чара Актэра.

А теперь я хочу, чтобы ты, читатель, присутствовал на его появлении. Наверное, это будет не самое приятное зрелище. Можешь отворачиваться, если хочешь.

Главное – смотри.

Появление

Нет, процесс его появления на свет всё-таки был не столь отвратителен и чудесен, как бывает у наших людей. В мире, где он появился, вообще мало что было, как у наших людей. Это был очень честный мир. И здешние люди появлялись в нем, уже обо всём зная.

И о том, что начало они берут не из круглой клетки в женском теле. И то, что рождение их никому не причиняет особых мук. И о том, что жизнь их в стандартном виде – не жизнь вовсе, а череда чёрных букв, оставленных на некотором белом поле в определенной последовательности, все они знали тоже.

Но, как было сказано ранее, мир их был очень честный и позволял всем и каждому относиться к жизни, как они хотят, и думать, что хотят.

Чар думал, что завёрнут в стекловату, и от этого ему так темно и жарко. Автор уже вложил в его голову необходимые знания о мире, так что Чар имел представление, что такое стекловата.

Рукой он потрогал пространство перед собой, чтобы убедиться, что никакой стекловаты нет. Темно? Это потому что глаза закрыты. Жарко? А как ещё входящему в мир организму реагировать на горнило новорожденных чувств у себя внутри?

Не открывая глаз, Чар уложил ладонь на грудь. Почувствовал сердцебиение под пальцами и с волнением подумал, что тут, у себя под ладонью, он наконец живой. Захотелось рыдать, как младенец, и кашлять, как старик.

Но вместо этого Чар Актэр только вдохнул глубоко и сдержанно. Он помнил про законы честного мира – что бы он ни думал, открыв глаза, он не увидит жизнь. А увидит только некоторое белое поле, потому что находится в состоянии появления.

В мирах, подобных этому, всегда наступал такой момент. Ответственное, тяжёлое, единственное в жизни мгновение – момент появления перед читателем. В других мирах человек мог предстать перед читателем кем угодно – рыцарем, супергероем, боксёром с кровью в уголке рта, продавцом спичек с заплатками на коленях… А здесь, к счастью или нет, всё будет по-честному. И читатель посмотрит на Чара и увидит только Чара. Наверное, поэтому на нём сейчас и нет ничего – ни масок, ни чужой кожи, ни одежды – только Чар и всё. Только Чар на неком белом поле.

Он подумал, и ему вдруг стало вдвое жарче. Чар Актэр смутился в первый раз. Он почувствовал, что на него смотрят.

И это был не взгляд автора. Автор неощутимый – взгляд его, как воздух, никогда не осядет на ком-то одном; он смотрит на всё сразу из далёкого далека и как будто из прошлого.

А Чар чувствовал цепкий взгляд. Настоящий. В настоящем. Он понял, что это смотрит читатель. И сердце его заколотилось ещё сильнее. Уже. Уже! Когда он только-только появляется. Когда он ещё так не готов!

Ему захотелось закрыть себя руками. Но он снова сдержался. И сам открыл глаза.

Кругом было белое поле. Чар повёл головой и усомнился в честности мира: на него смотрели, а ему самому и взглядом-то не за что зацепиться. Он посмотрел вниз и не увидел себя; тело его ещё сливалось с белым полем.

– Меня зовут Чар Актэр, – сказал Чар, недолго послушал белизну и повторил уже во всю силу своих лёгких. – Меня зовут Чар Актэр! Я знаю, что ты на меня смотришь!

Белизна как будто чуть-чуть зарябила, как молоко в чашке, если в неё легонько подуть. Мир безмолвно, но честно дал Чару понять: даже если читатель и отреагировал, он все равно не смог бы этого заметить. И это не то, чему можно научиться; персонажу читателя нельзя увидеть ни сейчас, ни после появления в мире, ни даже через десятки лет. Из них только одному дано видеть сквозь миры. И это не Чар.

– Меня зовут… Чар Актэр, – только и смог повторить он; уже тихо и слегка растеряно.

Хотя теряться не следовало, а следовало быть благодарным: не любой автор, да и тот не во всех мирах, позволил бы случиться такой встрече героя и читателя. Иные персонажи идут по жизни, по своему сюжету, и даже не подозревают, что на них смотрит кто-то способный видеть сквозь миры. И видит же. Чар это кожей чувствует. Читатель смотрит. И только на него – потому что больше здесь смотреть не на что.

Чар Актэр в новый раз повел головой, будто опасаясь, что неподалёку может появиться что-то ещё, но тут же замер. Он вдруг увидел себя. То есть, маленькую часть себя – своё плечо. Увидел близко и ясно – в деталях, до родинки. Спохватился и вытянул перед собой руки. Его руки!

Он кое-как, очень спешно унял себя и осторожно пощупал пальцами волосы. А потом ещё осторожнее и всё лицо. Коротко и как-то по-глупому засмеялся: не почувствовал ни следа от того безликого белого поля, частью которого и сам когда-то был. Он стремительно появлялся – даже проявлялся на бледном фоне и принимал объём. Чар был уверен, что это с ним делает взгляд читателя. Что под этим взглядом, в нём, в Чаре Актэре, пробуждается что-то, отчего глаза его приобретают блеск, лицо – цвет, а остальное тело – полноценность. Теперь он мог видеть свои ключицы и грудь, на которую укладывал ладонь и в которой творилось горнило. Мог видеть живот и всё, что было ниже до кончиков ногтей на больших пальцах ног.

– Я… – произнёс Чар и внимательнее вслушался в то, как звучал его голос. – Я ничего?

Он спросил это, не красуясь, без кокетства – совершенно искренне. Он получил внешность, которую пока не с кем было сравнить.

Но мир напомнил ему, что из них двоих только читатель может слышать сквозь миры. Чар сосредоточенно сжал и разжал перед лицом пальцы правой ладони, чтобы не думать об этом и сильно не огорчаться. В конце концов, позже автор даст ему целый мир, и в нём он будет говорить с кем угодно. И смотреть на кого угодно.

Читатель всё смотрел. Чар вспомнил, что иногда вместе с буквами это могущественное существо способно и мысли его прочесть. Отчего-то ему стало стыдно и больше не хотелось думать о других.

Сейчас они были только друг с другом, и Чар понимал, что это мгновение больше не повторится. Начнется его история, он забудет, что с ним происходило в момент появления на свет, и каким он тогда – сейчас – был. Он пойдет по своей дороге жизни – по своему сюжету – и будет обращаться к читателю редко, в минуты душевной слабости.

А пока он может сказать, что угодно. В отличие от него, читатель в состоянии запомнить его слова.

Он может попросить не оставлять его, даже если жизнь Чара Актэра покажется читателю слишком скучной. Он может спросить, а помнит ли читатель свое появление; и что тогда читатель говорил тому, кто на него внимательно смотрел.

Чар улыбнулся и сказал, глядя куда-то далеко вперёд:

– Знаешь, а мне казалось, что я в стекловате.

Море

Герои – главные или нет – чаще всего появляются перед читателем уже в той форме, в которой останутся до последней страницы или, по крайней мере, на протяжении большей части повествования.

Потому что, если бы они появлялись, как люди, младенцами, все книги были бы не книгами, а сплошными руководствами по воспитанию, кормлению и убаюкиванию.

Однако обычно авторы не лишают персонажей детства. Счастливого детства – да, частенько. Но детства как временного явления – почти никогда.

Надо сказать, у Чара Актэра было вполне себе хорошее детство. Родители его любили, хотя и знали, что причастны к появлению сына так же, как, например, бабочка в Бразилии причастна к появлению торнадо в штате Техас. Тем не менее, пусть даже сценарнокровные, пусть даже хоть какие-то – узы нужны людям во всех мирах.

– А ну-ка давай, Чар. За маму, – часто говорила ему мама, поднося к его рту пластиковую ложку манного цвета и всю в каше. – Во-от молодец! За папу. Вот так… Одну за автора. Ну, малыш, жуй, давай, не озоруй. За а-автора. Во-от так-то. За читателя. Умница!

Когда доходила очередь до «читателя», Чар отчего-то куда охотнее принимался причмокивать вымазанными губами. Взрослые думали, это из-за того, что к четвертой ложке у него получалось распробовать, какая все-таки вкусная была эта гадская детская каша.

…

А потом ему было два года, и он по дурости схватился рукой за горячие щипцы для завивки волос. Ору было много, топота взрослых – ещё больше. Везя его домой из круглосуточного травмпункта, как раненого бойца в перевязке по самый локоть, они не переставали причитать и громко обвиняли во всем автора.

Чар сидел на отцовых коленках, глядел на свою забинтованную клешню и спрашивал, а в чём, собственно, виноват этот неведомый автор, если это он, он сам схватился за горячие щипцы по своей собственной дурости.

Взрослые тогда переглянулись и решили больше времени уделить его воспитанию. Чтобы у мальчика не сложилось неправильного представления об их честном взрослом мире.

…

И к шести годам он уже прекрасно знал о том, что в мире даже щипцы нагреваются строго по велению автора. Что у него, у шестилетнего Чара Актэра, уже есть в жизни своя сюжетная дорога. И самое странное и волнующее – за тем, как он идет по этой дороге, будет смотреть его читатель.

Уже сейчас смотрит.

Однажды в первом классе, когда день был настолько дождливым, что даже линолеум в школьных коридорах влажно блестел, Чар Актэр (первый по списку в классном журнале) впервые защитил девочку. Это была совершенно обычная девочка, к которой пристали старшеклассники по совершенно глупому поводу, и, может быть, куда проще было бы побежать во весь дух, что дал ему автор, и позвать учителя… Но Чар не стал поступать как проще. И стоял перед рослыми плохишами, не помня себя от страха, но закрывая девчонку плечом. Благодаря поролоновому плечику синего, маленького, но уже мужского пиджачка, казалось, что оно у него не так уж и сильно дрожит.

– Ты не из моего класса… Ты же из параллели, из параллелки вонючей, зачем тут встал? – шептала неблагодарная девчонка у него за спиной.

– Иди давай, – к тому же любезно дёргали головами здоровяки во все стороны возможного побега. – Иди-иди, а то и тебя поколотим.

Но Чар Актэр стоял. Не ради дуры-девчонки и даже не потому, что кто-то из взрослых учил его быть храбрым и благородным.

Чар Актэр остался стоять на месте, даже когда один из детин-росляков пошёл вперёд, разминая кулаки.

Пусть он и зажмурил глаза, но так и не сдвинулся с места. Нет. Уже тогда он не мог позволить себе дать слабину, ведь… Читатель.

Читатель смотрит.

…

Вообще-то он не жалел о том случае. Даже повторял периодически и быстро научился давать сдачи. От девчонки быстро отстали. Она и сама прекратила нарываться лишний раз и зачастила в крыло вонючей параллелки: чуть ли не каждый день приносила Чару яблоки, половинки от шоколадных плиток и новенькие комиксы про креветку-супергероя. Родителей всё чаще вызывали в школу, потому что по её уставу драки считались плохим поведением, требующим со стороны взрослых определённого вмешательства.

Из-за этого вмешательства однажды чуть было не накрылась их летняя поездка к морю, о которой Чар грезил весь учебный год. Но, к счастью, родители его быстро отошли – решили, что ничего не поделаешь, раз автор наградил их таким непоседой и упрямцем; и ему только на пользу пойдёт морской воздух. К тому же, должен ведь ребёнок где-то получать сюжетный опыт и новые эмоции, необходимые для развития любого действующего лица.

Это была удивительная поездка. Сначала – ещё в поезде, под стук колёс и ложечек в высоких стаканах на металлических подставках-пеньках – отец сказал Чару, что автор у них всех один, а читатели – разные. И даже прибавил, большим и указательным пальцами огладив усы: «Это непросто объяснить, но, так получается, что, по большому счету, у каждого человека – свой читатель». Чар тогда удивился. Затем обрадовался. А потом стал думать. А какой у него «свой читатель»? Если бы они учились в одной школе, то стал бы читатель его другом или получил бы от него по зубам? А любит ли читатель яблоки или шоколад? Кто бы ему больше понравился: отважный супер-креветка или его напарник Акул? И вообще, гордится ли им читатель, когда Чар дерется, не жалея сил, или смотрит тем же взглядом, что директор, набирая номер телефона родителей?

Правда, все эти мысли разом испарились из его головы. Потому что Чар повернул её к окну и увидел море.

Он ждал не дождался момента, когда сможет его потрогать – руками, ногами, всем телом разом. Но оказавшись наконец у самой морской кромки, провалившись по щиколотку в сырой коричневый песок, на долгое мгновение замер. Море захватило его, даже не касаясь кожи ни капелькой, ни единым брызгом. Перед ним было бескрайнее, блестящее, шумящее, но все равно отчего-то невероятно тихое густо-синее пространство. Как расплавленный космос со звездами. И все там, внутри, как в космосе: невесомость есть, кислорода нету.