Читаем Время ошибок онлайн бесплатно

Все персонажи вымышлены.

Совпадения имён и фамилий случайны.

Часть 1

ПОСЛЕДНИЙ КУРС

Вот получим диплом, гоп-стоп-дуба,

махнём в деревню…

Студенческий фольклор

…и вся атмосфера тех лет

была пропитана алкоголем,

как межклеточной жидкостью.

Александр Воронин

«Куда ты, шляпа! – орал громила-сержант, ударами кулаков усаживая Лёхика обратно на нары. Тот вскакивал и всё порывался куда-то бежать, но тут же опять натыкался на сержантский кулак…» – Описывая в красках недавнее посещение медицинского вытрезвителя, Шкет вдохновенно картавил.

Нам, пятикурсникам Петрозаводского университета, давно уж известно, что уличные сержанты милиции от сержантов киношных отличаются примерно так же, как реальные «урки» от романтических налётчиков Бабеля.

Картавил Шкет нетипично: к буквам «р» и «л» у него прибавлялась паразитарная «д» – «милдиционерд», «прдотоколд», «дурдак ненордмалдный».

«Дурдак ненордмалдный» по твёрдому убеждению Шкета был угодивший с ним на милицейские нары Лёхик, потому как, не желая лгать, тот дал о себе дежурному капитану исчерпывающую информацию: «Дулепов Алексей Леонтьевич, студент пятого курса сельскохозяйственного факультета Петрозаводского государственного университета имени Куусинена. В настоящее время проживаю в общежитии номер шесть, по улице Белорусской, семнадцать, комната номер…»

– А койка в каком углу, от органов утаил! – иронизировал по поводу паталогической честности приятеля Шкет.

Сам он назвался Гаврилой Романовичем Державиным, русским, беспартийным, нигде не работающим в ожидании призыва на срочную военную службу. Добродушный капитан пожелал оступившемуся призывнику «успехов в боевой и политической подготовке».

Дулепову успехов никто не желал, и копия милицейского протокола отправилась прямиком в деканат.

– Прдавду ментам говордить западлдо! Эх, Лдёхик! Назвалдся бы, к прдимерду, Лдомоносовым или Трдедиаковским, на худой конец, – завершил перед нами своё выступление помешанный на родоначальниках русской поэзии Шкет.

Студентов, попавших под «пьяный» протокол, как правило, отчисляли.

Дулепову повезло. Зачлась непорочная биография. К тому же, как студент последнего курса, он (как и все мы) был уже вписан в план выпуска 198* года.

– Комсомолец?! Дебошир-активист?! – суровый декан потряс у него перед носом милицейской бумагой. – Вот пусть комсомольское собрание и решает, что делать с таким активистом!

Песочившую его на факультетском собрании комсорга Лариску Волкову Дулепов оборвал неожиданной фразой:

– Перестаньте, Лариса! Вот уже месяц, как я люблю вас! А вы!.. Вы всё портите! И думаете вы обо мне совсем не то, что вынуждены сейчас говорить. Казённые фразы!

– Да как… как смеете вы… комсомолец Дулепов! – не ожидавшая такого пассажа, Волкова растерялась.

– Смею! – угрюмо отрезал Лёхик. – Смею, потому что мой алкогольный срыв случился именно из-за вас!

– Я думала, вы ударник, и ставила вас в пример! А вы хулиган и врун! К тому же ещё и пьющий! И в наших рядах вам не место… и исключить вас мало! – неожиданно для всех с Волковой приключилась истерика. – А я-то, безмозглая дурочка, сбор средств для голодающих детей Гондураса доверила вам, комсомолец Дулепов!

В итоге подавляющим большинством голосов провинившемуся был вынесен «строгий выговор с предупреждением».

– Радуйся, – сказал я ему. – Выговор – это всё-таки лучше, чем волчий билет.

– Как поручения, так давай выполняй, пожалуйста! – ворчал активист. – А как чуть оступился, так сразу выговор!

Дулепов считался у нас однолюбом.

Дело в том, что с первого курса по пятый он влюблялся исключительно в девиц с параллельной агрономической группы. Девиц было не меньше пятнадцати, но группа всегда одна, и кто же он в этом случае, если не однолюб?

Влюбившись, Дулепов писал стихи. Особенно удачными у него получались стихи с посвящениями. До того, как на пятом курсе обратить, наконец, внимание, на Лариску Волкову, наш поэт умудрился посвятить свои оды всем её одногрупницам. За исключением разве что Людки Трусевич, симпатий к которой, по причине, вероятно, её невзрачности, так у него и не появилось. Впрочем, причина тут могла быть ещё и в том, что у Людмилы, девчонки далеко не простой и неглупой, имелся ещё и желчный характер.

Агрономши внимательно отслеживали все посвящения поэта, читали их друг другу вслух и, ясное дело, ехидно посмеивались. Неудивительно, что когда обстоятельство это открылось (проболталась Трусевич), автор впал в меланхолию и отчаяние, то есть, не разуваясь, залёг на кровать и угрюмо уставился в потолок.

– Зачем они так? – спросил он меня, когда наконец-то к нему вернулся дар речи. – Сколько часов вдохновенья потрачено?! А что в итоге? Насмешки?

– Им стихи не нужны, – решил я его не жалеть и сказал, как есть. – Им замуж хочется. Потому что они материальны, как и все обычные клуши. Но поэту на эту их материальность размениваться нельзя. Он из другого мира. Он – небожитель.

– Ты думаешь? – взглянул недоверчиво.

– Уверен! – ободрил я приятеля. – Присмотрись к ним внимательней и сразу увидишь, что все твои агрономши – приземлённые и лишённые вкуса пустышки!

– Не все… – смущённо поправил меня Дулепов. – Вот Волкова, к примеру… Я ведь, как только её увижу, так сразу же что-то в штанах у меня происходит. Ну и стихи, конечно. Стихи – это тот же секс!

Так я явился свидетелем зарождающегося чувства.

Однако же Волкова оказалась та ещё штучка. Всю мощь сексуальной энергии нашего друга она умудрилась направить в заведомо безнадёжное русло общественно-политической жизни – то за помощь голодающим детям развивающихся стран он в ответе, то ещё за какую-нибудь нелепость.

– Ах, Лёшечкин, – играла она на размягчённых струнах души поэта, – ты просто находка! Ты движитель наш и затейник!

Не раз во время таких высказываний пытался он взять её за руку. Но та – вот же хитрая бестия! – отдёрнет ладошку и строго так глянет.

А дальше-то что? А ничего!.. Бесперспективность полная! Вот и случилось то, что должно было когда-то случиться – устал комсомолец Дулепов от такого к себе отношения. Так сильно устал, что даже стихи перестал писать. А о голодающих детях из развивающихся стран он и думать забыл.

Ну, забыл и забыл, что в этом такого страшного? Но тут, как назло, Загурский, Рожков и Шкет в ресторан собираются.

– Возьмёте четвёртым, парни? – попросился.

Никогда не просился, а тут на тебе!

– Отчего же не взять? – засуетились и обрадовались сокурсники, подавая ему купленную недавно фетровую шляпу с полями. – Пора, наконец, Дулепыч, тебе приобщатся к нормальной студенческой жизни. Как говорится, лучше поздно, чем никогда!

И неплохо бы этим обрадовавшимся какое-нибудь стильное заведение выбрать. Ну, скажем, «Фрегат» или там «Калевалу». Так нет же, в самое дешёвое и злачное в этот раз они потянули Лёхика – в кафе-ресторан «Одуванчик».

А там, в «Одуванчике» – в просторечии именуемом «Одуван» – давно уже сидит и скучает любитель кулачных баталий Котя Июдин.

– Давайте-ка подгребайте, ребята, к моему шалашу, – с распростёртыми объятиями встретил он добрых своих приятелей, – и прошу не стесняться.

Стесняться ни у кого и в мыслях не было. Заказали холодное и горячее. По первой выпили, по второй… по пятой.

А за соседним столом три мордоворота сидят. И тоже совсем не стесняются, выпивают и нескромно так на компанию нашу при этом поглядывают.

– Случилось чего или мне показалось? – подошёл поинтересоваться к нескромным мордоворотам Колька Рожков.

Те запираться не стали и объяснили своё поведение следующим образом:

– Вот эти твои друзья, – один из мордоворотов ткнул пальцем в Июдина и Загурского, – приглашают на медленный танец девчонок, которых мы сами давно уже имели в виду.

Колька придирчиво осмотрел девчонок и совершенно резонно заметил:

– Не нарисовано на них, что вы их имели в виду.

– Ща нарисуем! – один из троих поднялся и неожиданным апперкотом отправил Кольку под стол.

Котя за друга обиделся не на шутку и тоже поднялся. Кулаки у него – молотки. Мордовороты один за другим, несмотря на читаемое у них в глазах нежелание, приняли горизонтальное положение.

Посуда, конечно, попадала. Стол перекинулся. Шум, звон, крики: «Милиция! Шухер!»

Котя с Загурским Рожкова под мышки и дёру через служебное помещение. А Шкет-то давно уж в «отключке» – нахохлился, как сыч на берёзе, и дремлет. Пока поднимал его Лёхик, пока уговаривал, тут и милиция подоспела – «ласты» обоим за спину и в вытрезвитель прямой наводкой.

Эх, комсомолец Дулепов! Где же твои заслуги? Нету заслуг! Где комсомольский характер? Нету характера! Получи, комсомолец Дулепов, за это «строгий с предупреждением»!

– Поехали в Сельгу! Не пожалеешь, – предложил мне на ноябрьские праздники Лёхик. – У нас там и гостиница есть. Рубль в сутки всего лишь. А в лесу уже снег плотно лёг. В этом году рановато, но это скорей хорошо, чем плохо. У отца ружьишко возьмём. Постреляем. Встряхнёмся. Зверя по первому снегу гонять – милое дело. Ты на охоте-то был хоть раз?

– Не… на охоте ни разу ещё.

– Тем более. Говорят, первопольным везёт.

А что?! Почему бы и нет? Да и в Сельге этой мне однажды уже доводилось бывать. Высокое место. Обзорное. Онежское озеро – как на ладони.

«Сельга» в переводе с финского, кстати, – возвышенность, каменная гряда.

В полукилометре от старой деревни – отстроенный в шестидесятые годы радиоцентровский городок, где, собственно, и обитает Дулепов с родителями.

Городок невелик – два двухэтажных дома, с одной стороны к которым почти примыкают детсад и клуб, с другой – кочегарка с трубой, хозяйственные постройки и гаражи. Компактно и всё как-то очень уютно.

– Леонтий Федотович, – жмёт руку Дулепов-старший.

Представляюсь и я:

– Венгеров Сергей, приятель вашего Алексея.

– А я Зинаида Михайловна, – мать улыбается мне и тепло обнимает сына. – Знаем мы… давно уже знаем, что вы с Алёшей приятели.

– У студентов постоянное чувство голода должно быть, – подталкивает нас к столу Леонтий Федотович. – Сообрази-ка нам, мать, чего-нибудь эдакое… повеселее. С такими парнями не грех и сто грамм выпить! Как говорится, не пьют только на небеси, а на Руси, кому ни поднеси.

На столе появляются немудрёные вкусности – варёная дымящаяся картошка, солёный под кольцами лука онежский сиг, грибы в маринаде и квашеная, вперемешку с морковью и клюквой, капуста.

– Чего это вы про гостиницу выдумали? У нас и ночуй, – предлагает Дулепов-старший. – А что, мать, поместимся, как считаешь?

– В тесноте – не в обиде, – кивает Зинаида Михайловна.

– И рупь сэкономишь, – наполняет рюмки Дулепов-старший. – Рупь – он студенту верный обед.

– Пап, ну что ты всё время – рупь да рупь. Это у Высоцкого так: «Я рупь заначил, слышь, Сергей, опохмелимся…» Но он-то народную речь копирует, а ты?

– Я тоже народную.

– Ты всё-таки, пап, учитель.

– Ну-у, знаешь что, дорогой ты мой сын! Прежде чем отцу замечания делать, на себя посмотри. Носишься со своим Высоцким, как поп с иконой!

– А как же иначе-то? Высоцкий – это Пушкин наших дней. Нет ни одной серьёзной темы, которой бы он в песнях своих не затронул.

– Тоже мне Пушкин нашёлся! – негодует Леонтий Федотович. – Зарифмуют две строчки, и уже они Пушкины. Да Александр Сергеевич, если бы только сказки одни написал, уже был бы Пушкиным! Сказки его как раз и есть – народная речь! Шедевры! А «Евгений Онегин»? Никто ведь такого и близко не написал и уже не напишет. Пушкин – гений русской словесности, и нечего с ним кого-то равнять! У Высоцкого твоего есть несколько хороших военных песен. Остальное – блатная чушь и нескладный хрип. Ладно! Давайте за Пушкина, что ли, выпьем!

– За настоящих поэтов! – я попытался смягчить семейную пикировку.

– Нет, не скажи… не скажи, отец. – Лёхик опустошил свою рюмку и возбуждённо заворочал глазами. – Я вот ведь о чём жалею. Очень жалею! Пушкина давно уже нет, это понятно. Но Владимир Семёнович был моим современником, а на концерте у него я так и не побывал. А мог бы! И в театр на Таганке на «Гамлета» того же мог бы попасть. Теперь-то чего уж… Теперь его нет. Но жаль мне, отец, что ты только хрип его слышишь. Получается, что недопонят тобой Высоцкий! Хоть ты и с образованием…

– Смотри-ка ты, мать, на этого умника! Ты слышишь, как он с отцом разговаривает, а?.. В вину мне образование ставит! Вот получишь диплом свой, тогда и мели языком. Я-то свой получил, когда тебя ещё и в проекте не было. Так, мать?

– Так-так… Вы ешьте, ребятки, ешьте. Закусывайте. Рыбку берите, капусту. Наедайтесь. А там уж и в лес прогуляться можно. С ружьём. Глядишь, и стрельнёте чего. Дичи-то, говорят, в этот год ох как много. И снег уже хорошо лежит. На лыжах так запросто можно идти.

– На лыжах? Хе-х… Даешь ты, мать! Да кто же им лыжи-то даст, а?.. Ну ладно уж… ладно… – добродушно смеётся Леонтий Федотович, как будто совсем и не злился на сына минуту назад. – Чего уж… сходите, конечно. В лесу-то зимой своя, что называется, красота! До озера надумаете, так напрямую получается километра полтора. А там уж простор. Края не видно! Летом так вообще – сосны, песочек. Чудо! Пляж самый настоящий! Купайся да загорай. И никакого южного моря не надо. В прекраснейшем месте живём мы на старости лет. Так, мать?

– Так-так… Вы только, ребята, теплей одевайтесь. Ты, Лёшик, Сергею-то подбери чего…

– Найду, мам. Но, знаешь, сегодня мы дёргаться уже никуда не будем. Скоро темнеть начнёт. А завтра с утра – непременно. Ты, батя… лыжи-то как… выделишь нам, или сам уж собрался куда?

– Лыжи-то? Не знаю, не знаю. Это сегодня я добрый. А завтра посмотрим да поглядим. Ага! Глазищами-то своими не крути! Короче, ежели с утра никуда не уйду, тогда уж берите. Так, мать? Пусть берут лыжи-то.

– Так-так… И котелок не забудьте. Соль, луковицу, картошку, лавровый лист – это я вам всё приготовлю. Стрельнёте чего, так сразу и на костёр. В лесу-то на воздухе любая еда вкуснее. А не получится, так домой тащите. Сготовлю дичину.

– Эх, мать, учу тебя, учу, а без толку всё! Ещё ничего не принесли, а ты уж – сготовлю. Негоже. Сколько вот так она мне охот перепортила! Как воду под дичь поставит, картошки начистит, так сразу пустой и приду.

– Э-э… суеверен ты стал, дорогой муженёк мой. Стареешь. – Любовно поправляет супругу седеющие пряди Зинаида Михайловна.

– Рано стареть нам, мать! А охотник без суеверий всё равно, что заряд без дроби. Никчемный, как есть!

– Ладно уж… Выпил, так и разошёлся. По мне так хоть сейчас кати на свою охоту. А вы, мальчишки, за ключами от гостиницы к Горшковой сходите. Она у нас теперь домоуправ. Она же и за гостиницу отвечает.

Сын Горшковой, крупный кучерявый подросток, сказал нам, что «матушка в город махнула, а вторые ключи от гостиницы у библиотекарши есть, у Нины Савельевны».

– Гостиница у нас там, – Лёхик указал на крайний подъезд в доме напротив. – Иди пока что туда и жди, а я за Савельевной сбегаю.