Читаем Краснодарские лета онлайн бесплатно

1. «Стекляшка»

Начало октября 1995 года, шестой час вечера, Краснодар. Мы с Валерой Симановичем идём вдоль трамвайной линии по улице Колхозной, от Первомайского парка к ДК ЗИП, мимо рынка «Радуга». Купили у старушки гроздь сочного, янтарно-жёлтого винограда «дамские пальчики», и на ходу молча общипываем и едим продолговатые, сладкие ароматные ягоды. Вокруг – южная осенняя благодать: прозрачный, нежаркий, звонкий воздух; наполовину пожелтевшие деревья, лёгкий запах горящей листвы и ещё чего-то неуловимо летнего, до сих пор не отошедшего, того, что будет будоражить вплоть до начала ноябрьских затяжных дождей.

– Как хорошо-то! – восклицает Валера. – Хрустальная осень, жёлтые листья, виноград… ничего больше не надо…

– Не надо, – соглашаюсь я, сосредоточенно обирая с кисти последние, самые мелкие и сладкие ягоды, – только вот ещё хорошую сигарету и чашечку кофе… и, может быть, пятьдесят грамм коньяка в летней кафешке…

– Присядем у «Авроры»? – спрашивает Валера. – Или дойдём до «стекляшки»?

– До «стекляшки», конечно. У «Авроры» суетно и шумно…

Мы пересекаем мост над железной дорогой, спускаемся в подземный переход под трамвайной линией, мимо детской поликлиники выходим на улицу Красную, проходим по следующему подземному переходу и оказываемся в сквере, кончающемся перед кинотеатром «Аврора». По скверу идём к центру, к улице Северной.

Вот и «стекляшка»: кафе с летней террасой в здании гастронома брежневской постройки. Терраса на углу здания выходит на обе улицы; через неё со стороны Красной вход в кафе. Берём два кофе, «больших», в белых фаянсовых чашках, по 50 граммов настоящего армянского коньяка (ещё есть в продаже) в пластиковых стаканчиках. Выходим на террасу, садимся посередине у самого ограждения на стороне улицы Северной за круглый пластмассовый столик, на металлические табуретки с деревянными сидениями и четырьмя лапами внизу.

– Хорошо, перестали залог за чашки брать, – радуется Валера.

– Ага! А помнишь, ещё в позапрошлом году кофе в баночках из-под майонеза продавали?..

Мы сидим в любимом кафе, курим сигареты «Винстон», пьём натуральный кофе и хороший коньяк. Сегодня понедельник, репетиция в Камерном хоре у меня была утром, а завтра будет вечером, в 17.00. Валере тоже некуда спешить: на дежурство (он врач скорой помощи) нужно выходить только послезавтра, работа – сутки через двое. Скоро должен подойти Вадик Яковлев, и мы будем обсуждать очередной номер нашего литературного альманаха. Я ещё не знаю, что через два месяца окажусь в Москве и останусь там надолго, возможно – на всю жизнь, буду в среднем два раза в год наведываться в родной город, с каждым разом всё яснее ощущая, что утрачиваю старые связи, привычки, предрассудки; что обзавожусь новым, столичным взглядом на жизнь – пресловутым «московским менталитетом». Что в этом хорошего и что плохого – понять трудно, а сейчас и вообще невозможно, всё это ещё в будущем, за гранью предсказаний и догадок. Сейчас, сию минуту – просто хорошо.

Это – самое настоящее счастье, но мы этого не понимаем и поймём ещё не скоро, только через несколько лет, когда будем вспоминать этот осенний день: каждый по-своему, но с одинаковым ощущением невозвратимости мгновения. Кисть винограда, чашка кофе с коньяком, дым сигарет и горящей листвы, неторопливые трамваи, дребезжащие по зелёным тоннелям узких краснодарских улиц…

2. Марианна

Именно так её все звали. Так и в паспорте было написано. Казалось бы: сократи до Марины – будет проще и естественнее. Но нет – только Марианна! Никакое другое имя Панфиловой не подходило категорически. Правда, сама она своего полного имени несколько стеснялась лет до двадцати. Да, ещё её звали по фамилии – едва ли не чаще, чем по имени. Нас познакомил Вадим Яковлев в сентябре 1988 года. Мы встретились с Вадиком в перерыве между лекциями в Краснодарском государственном институте культуры, перекурили у здания библиотечного факультета, здороваясь с многочисленными знакомыми и болтая ни о чём. Вадик неожиданно усмехнулся.

– Вспомнил что-то интересное?

– Да! У нас на режиссуре одна первокурсница тоже стихи пишет, надо вас познакомить.

– Познакомь, если надо… А смеёшься чего?

– Она такая… странная немного. Хотя почему – «немного»?.. Короче, увидишь – поймёшь!

– Пугаешь ты меня…

– Нет, страшного ничего. Говорю же – странная просто.

– Ну-ну…

В то время я уже имел опыт общения со «странными» девушками, пишущими стихи – поэтессы, так они все себя называли; поэтому к словам Вадика отнёсся скептически и с опаской. Но всё оказалось не так страшно. Встретились мы с Марианной в общаге «кулька» – там же, на улице 40-летия Победы, в комнате моих однокурсниц (так за нас обоих договорился Вадик). Я вошёл в комнату, поздоровался с Элей и Ларисой и увидел незнакомую девушку лет семнадцати, сидящую на одной из двух кроватей.

– А я знаю, Вы – Олег Виговский! – заявила она, вскакивая с кровати и подбегая ко мне вплотную. – Мне о вас Вадим Яковлев говорил, давайте знакомиться! Я – Марианна Панфилова, учусь на театральной режиссуре! Вам Вадим говорил, что я стихи пишу?!

Я вам их сейчас почитаю!!!

«Однако!..» – озадачился я, смотря на этот смерч в юбке. Кажется, даже на несколько секунд впал в ступор, потому что начала стихотворения не услышал…

Но сейчас, конечно, приведу его полностью:

«Я уйду в Одиночество, словно в заброшенный дом –

Где раскрытый рояль, акварелями – листья из парка…

Я уйду в Одиночество – хижине преданный Том,

Буду негром изысканно грустным, красивым и ярким!

Будут письма друзей как осенние листья желтеть;

Будет яростный день – я друзей и в лицо не узнаю!..

Только ночью, однажды, неистово плакать и петь

Будет сердце, отдавшись седому слепому трамваю!..»

Вернувшись в реальность, подумал, что всё не так уж плохо, да и вовсе неплохо даже, хотя… «изысканный негр»… в памяти немедленно всплыло: «лиловый негр» и что-то ещё, «манто», кажется?.. А вот сердце, отдавшееся трамваю (да ещё слепому и седому) неожиданно подкупило. Последние две строки я поставил эпиграфом к своему стихотворению «Трамвай», посвящённому Марианне:

«Поздней ночью, когда на небе

В летнем рое звёзды мерцают;

Звуки дня, друг друга нелепей,

Замирают и угасают;

Жизнь – в покое сонном, раздетом –

Не нуждается в ярком гриме,

И под жёлтым фонарным светом

Листья кажутся голубыми;

И собаки нестройным лаем

Подтверждают своё старанье –

Быть хочу я старым трамваем,

Без маршрута и расписанья.

Я хочу, распахнув все двери,

Пролетать сквозь город усталый:

Чтобы рельсы звенели, пели,

Чтоб скрипели дряхлые шпалы;

Чтобы там, где арками – ветки,

Провода провожали стоном;

Чтоб скользил из фарной фасетки

Луч в пространстве заворожённом –

Прикасаясь к пыли дорожек

Полным светлой мистики знаком,

Силуэты пугливых кошек

Выцарапывая из мрака…

Я хочу меж домишек старых

Пробираться в джунглях бурьянных;

На заплёванных тротуарах

Подбирать влюблённых и пьяных –

Не ругая, не осуждая,

Не пытаясь залезть к ним в души!

Ждущим поздней ночью трамвая

Буду верен я и послушен…

Пусть салон разбит и обшарпан –

Здесь никто не посмотрит косо.

Разве много нам нужно «шарма»?!

Только б целы были колёса!

Только б мимо неслись кварталы!

Только б тени в окнах мелькали!

Только б я – полуржавый, старый –

Вас довёз, куда вы мечтали!..

…И под утро, когда на крышах

Заблестит росистая влага –

Я устану, поеду тише,

Разбредётся моя ватага:

Одиночками и по парам,

Чтобы снова плакать, смеяться;

Поддаваясь июльским чарам,

Доцеловывать, довлюбляться;

И в депо, где пути запасные,

Я уйду – пустой! – чтоб забыться

Чутким сном на часы дневные –

Между кладбищем и больницей…»

То, что зелёные листья в «жёлтом фонарном свете» действительно кажутся голубыми, оказалось для меня открытием. Я заметил это на улице Достоевского, посередине квартала между улицами Декабристов и Красных Зорь, когда июльской ночью 1990 года возвращался домой от Валеры Симановича. Шёл по трамвайным путям (трамвай в третьем часу ночи уже не ходил) от конечной второго маршрута. Много лет спустя, когда Валера давно уже не жил в третьей общаге мединститута, я специально несколько раз проходил этой дорогой, жадно вглядываясь в буйную листву, напрасно пытаясь воссоздать давние впечатления…

Марианна читала стихотворение за стихотворением, стоя посреди маленькой комнатки, высоко поднимая голову и вытягивая шею, читала азартно, громко, с некоторой театральной аффектацией, быть может, но искренне и восторженно. Эля и Лариса, переглянувшись в очередной раз, сказали, что у них ещё много дел, и мы с Панфиловой, сами не заметив как, оказались на улице, на дороге, ведущей к моему дому в нескольких кварталах от института.

Панфилова в своей творческой манере была далека от скромности. Её стихи в первый момент ошеломляли, порой оскорбляли здравый смысл и русскую грамматику, но было в них дыхание настоящего чувства, юношеская безоглядность и что-то щемяще-трогательное, подлинное, делающее рифмованные строчки, порой неуклюжие, настоящей поэзией. Или, по крайней мере, проблесками поэзии. Но всё равно – впечатление оставалось двойственное.

«Вкус губ твоих – как терпкий виноград.

Балкона пальцы чуть дрожат в истоме…»

Допустим. Дрожат. Пальцы балкона – балясины, что ли? О, Господи! Со «вкусом губ» понятно всё, хотя банально до оскомины. Но дальше:

«И, источая чайный аромат,

Полуласкает сумрак в сонном доме».

– Марианна! Ты хоть сама понимаешь, как это: «полуласкает»?! В смысле: ласкает наполовину? А на другую половину – что?!

Мы сразу перешли на «ты», причём Марианна предпочитала называть меня по фамилии.

Вот и сейчас:

– Виговский! Это у меня образ такой! По-лу-ла-ска-ет, понимаешь?! Это вот: «по-лу-ла», «лу-ла» – это у меня звукопись такая!

– Угу. Звукопись. А рояль у тебя куда плывёт? Который фиолетовый?..

– Куда надо плывет! Это сон, понимаешь?!

– Понимаю!.. А час «полустеклянный» – это что? Не до конца остекленел?!

– Да! Граница между явью и сном! Всё двигалось, а потом застыло! Но ещё не совсем…

Вот это стихотворение:

«Плыл фиолетовый рояль,

И звук молящий и молочный

Вуали клавишей вливал

В полустеклянный час полночный…

Ты спал. Ты руки раскрылил.

Неосязаемо дыханье.

Как мне узнать паренье крыл

В неуловимый миг сознанья?..

Сквозь листья и цветы теней

Дрожала влага на ресницах…

Как встретиться с тобой во сне –

Чтобы с тобою возвратиться?..»

Да, не всё понятно в этой картине. И «вуали клавишей», которые вливаются в «полустеклянный» час. И дыхание, которое почему-то «неосязаемо» (а что, бывает осязаемое?) Но вот этот молящий и молочный звук… Да, собственно, и вуали клавишей… Как там Панфилова говорит? Ву-а-ли-кла… Злоупотребляет аллитерацией, злоупотребляет! И всё-таки есть что-то в этих строчках – не благодаря, а вопреки, но есть!

«…И будет мокрый снег ложиться

В осатаневшую тоску,

И будет лебедь-свет молиться

В озёрном сдавленном кругу;

И в полукруг ветвей-ладоней,

Сожжённых в милостыне дня –

Как будто в петлю, стон знакомый

Шагнёт и выйдет из меня.

И, крикнув, я рванусь, мертвея,

И, распластавшись на весу,

Я этих белых птиц, жалея,

От чёрной гибели спасу!..»

Понравилось и такое:

«Вот опять за окном гроздья сломанных веток,

Ветер мается, носится между стволов.

И судачат в трамваях о древних приметах

И о верности ветреных снов…

Это – Осень… И это – моё удивленье

От свирели дождя средь размытых дорог.

Это – тонкое, чистое совпаденье

Поразбросанных красок, мелодий и строк…»

А ведь есть ещё и «нарциссо-узкий лунный странник», и «сумрак в синей треуголке», и даже – вот он, перл! – «ржавые груди акаций»!

Да-да, те самые, которые «лакомством ветра-волка»… Нет, не могу удержаться, вот оно:

«Ржавые груди акаций –