Читаем Три недели из жизни лепилы онлайн бесплатно
Дорогой читатель! Перед тобой не детектив и не боевик, хотя трупов здесь хватает. Эта книга о врачах и, в первую очередь, об анестезиологах — людях, про которых большинство россиян никогда не слышали. А если слышали, то не видели. А если и видели, то обязательно с кем-то спутали. И пусть на меня обижаются авторы известного телесериала о Великой Отечественной, последующие *** страниц можно было бы смело озаглавить «Неизвестная профессия». Эта книга о людях, всегда остающихся в тени. Коим она и посвящается.
— Эвентрация! — пробасил с порога ординаторской дядя Толя — крепыш лет шестидесяти пяти с малиновым цветом видимых кожных покровов, что связано с повышенным артериальным давлением, а не со злоупотреблением алкоголем. Из-за характерной внешности дяди Толи его бас мог бы показаться постороннему вызывающим и даже нагловатым, однако на самом деле не содержал ни малейшего намека на вызов, по меньшей мере, сейчас. Конечно, неприятно, когда после плановой операции расходятся швы и кишки вываливаются наружу. И, тем не менее, такое случается. И у сопливых интернов, и у китов с сорокалетним стажем. А вообще дядя Толя хирург неплохой. Оперирует аккуратно, анатомично. Но очень долго. Я подавил назревающий вздох — глубокий и протяжный.
С утра 15-я «хирургия» выбила две операционные в разных корпусах. Для ускорения лечебного процесса пять плановых наркозов мы поделили с ординатором первого года. Я обезболил холецистэктомию и резекцию желудка, ему достались варикозные вены нижней конечности и две биопсии молочной железы. Наше кафедральное начальство не разрешает ординаторам первого года работать самостоятельно. То есть без присмотра со стороны ассистентов, отделенческих врачей или, на крайний (тот самый) случай, ординаторов второго года. Начальству виднее — именно оно отвечает за подготовку молодых специалистов. Но, будучи катастрофически занято на лекциях и семинарах, предпочитает не заходить в операционные. Великодушно закрывает глаза на самодеятельность. Разумеется, если самодеятельность не приводит к печальному исходу. Лишь победителей не судят. Так же оперативно мы осмотрели больных на завтра. Точнее, я осмотрел и уже дописывал истории болезни, а Павел Ананьевич — так зовут моего очередного ученика на три месяца — все еще осматривал. А ведь раньше меня начал. Дотошный! Я уже навострил лыжи в сторону Курского вокзала. Как раз успевал на трехчасовую электричку до Балашихи. От конечной восемь остановок до «Объединения». Вдыхая гегемонический аромат комрадов с БЛМЗ и перехватывая демонические взгляды работниц швейной фабрики (или только кажется?).
А можно без лишних пересадок — до Щелковской и на 338-м.
Если влезу. Зато там перегара поменьше.
И вот все мои радужные планы рухнули. Спасибо, дядя Толя!
Я поставил точку и поднял со стола фонендоскоп.
— В какой палате?
— Олег Леонидович…,- ко мне наклонился Василий Иванович — По пути не зайдете в четвертую? У меня там больной после пробной лапаротомии затяжелел. С утра был ничего, а сейчас боли в сердце, давление снизилось. Я заказал ЭКГ, да что-то не идут.
— И не придут — у них с двух до трех пересменка.
— Так ты посмотришь? — он просительно взял меня за рукав халата.
Василий Иванович, в молодости спортсмен, гроза смазливых медсестер и любитель выпить, к «полтиннику» остепенился. Стал доцентом, вступил в партию, купил «москвич». Но хирургом так и не стал.
Когда Василий Иванович Афанасьев — кандидат медицинских наук, соавтор дюжины монографий и нескольких десятков статей — направлялся в сторону любой из семи функционирующих в больнице общехирургических операционных, за ним как бы невзначай увязывались заведующий 15-м отделением или его «правая рука» Миша Опошин. В случае необходимости готовые предложить свои услуги в качестве ассистентов.
В отличие от других Боткинских «корифеев», мирно пасущихся на зобах и липомах, Василий Иванович любил объемные вмешательства. Всегда начинал операцию весело, с шуточками и прибауточками. Час за часом мрачнея, он завершал «священнодейство» скромно и тихо. Так же скромно и тихо исчезал.
Оставляя на анестезиологов переговоры с «реанимацией».
Чтобы подобное случалось как можно реже, и мелькали за широкими плечами Афанасьева необремененный званиями и квалификационными категориями Миша вкупе с признанным населением и коллегами Иваном Владимировичем Ревяковым. Иван Владимирович — тоже далеко не мальчик — сильно уставал от таких «ассистенций», расслабляясь в своем кабинете с Мишей и нашим шефом Юликом. Юлик любит расслабляться больше Ревякова, но до персонального кабинета так и не дорос.
Недодав Василию Ивановичу профессиональных талантов, природа щедро наделила его экстерьером: рост под два метра, статный, каштановые кудри с красивой проседью, бархатные глаза и такой же баритон. Ходил наш Ален Делон (заглазная кличка) неспешно, одевался изысканно, в разговоре редко опускал отчества или «тыкал».
Это меня и насторожило.
У двери в четвертую толпились посетители и ходячие больные.
В палате хлопотали Катя и Валя — все имеющиеся в наличии сестры.
Правильно сложенный мужчина лет сорока пяти полулежал-полусидел на кровати, хватая ртом воздух. Простыня сползла вниз.
Неестественно синие, как у повешенного, лицо и шея выделялись на фоне полотняно-белого торса. Лоб покрывала испарина, вены на шее вздулись и бешено плясали с каждым ударом сердца. В складках измятой наволочки угадывались очертания костлявой руки, прикосновение которой изменяет всех нас до неузнаваемости. И все же я узнал его — еще один случай неоперабельного рака пищевода. Разрезали, посмотрели и зашили, Неделю, нет, шесть дней тому назад. А теперь тромбоэмболия — тромбы из вен ног или таза оторвались, по-видимому, при физической нагрузке, и попали в сердце или легкие. Или, возможно, видимо.
Теперь исчерпывающие ответы на все вопросы может дать только патологоанатом.
Похоже, этим все и закончится.
Катя налаживала капельницу. Валя закрепляла носовые форсунки для кислорода. Зачем?
— Давление? Пульс?
— Пятьдесят на ноль. Сто двадцать четыре.
— Когда это случилось?
— С полчаса уже.
— Почему сразу не позвали?
— Ален Делон сказал: «Сначала полечим, сделаем ЭКГ, потом позовем терапевта».
Все-таки побоялся отпустить на тот свет с последней прижизненной записью терапевта. Если прижизненной…
Сзади подошел Павел Ананьевич.
Э-эх! Делать нечего. Два шага вперед.
Больной перевел на меня взгляд своих больших серых глаз, но долго фиксировать его не мог.
В штативе стоял полиглюкин, мутный от суспензии гидрокортизона. В лотке на тумбочке валялись ампулы из-под строфантина и сорокапроцентной глюкозы.
— В реанимацию звонили?
— Звонили.
Наверняка звонили по собственной инициативе — реаниматологи не любят Афанасьева как крупного поставщика клиентов. Афанасьев отвечает реаниматологам взаимностью.
— И что?
— Спросили про диагноз. Придти отказались.
— С кем разговаривали?
— Со Шмитом.
— Позвали бы Куранова — он сегодня дежурит.
— Позвать? — Валя уже семенила к выходу.
Торопится покинуть поле заранее проигранной битвы. Что ж, с телефоном у нее и в самом деле получается лучше.
— Да нет! Скажи, что я везу больного. Пусть готовит место в шоковой. А мы будем ставить центральную вену. С иглой не доедет, — я повернулся к Кате, — Ты знаешь, где набор.
Набор, вопреки повторным приказам «главного» не производить подобных манипуляций за пределами операционной, хранился в процедурной. В готовности номер один. С дыхательной терапией дело обстояло хуже.
Я крикнул в полуприкрытую дверь:
— Валя, сначала позвони Ире, пусть возьмет ларингоскоп, трубу «девятку» и «амбушку». И живо сюда. Допамин в отделении есть?
— Нет. Может, Ира принесет?
Глупый вопрос в ответ на другой глупый вопрос: этот препарат, эффективно повышающий работоспособность сердца, бывает в больницах редко, поэтому анестезиологи предпочитают его заначивать — в моем случае на дне шкафчика в подвале кафедры анестезиологии.
— Там точно нет. А норадреналин?
— В процедурной.
— Тащи пару ампул и другую бутылку.
— Какую?
— Любую — физиологию, глюкозу.
Раздав ценные указания сестрам, я повернулся к Павлу Ананьевичу.
— Сейчас Анатолий Викторович берет эвентрацию из седьмой.
Начни, я подойду. Справишься?
— В неотложке?
— Больше негде, — после двух вся оперативная активность перемещается в оперблок неотложной хирургии.
— Они в курсе?
— Не знаю. В любом случае не развернут, — никто не решился бы проделать такое с пациентом дяди Толи.
Катя уже расчистила место на тумбочке и, сдернув защитную простыню с эмалированного лотка вроде тех, в которые домохозяйки заливают холодец, попыталась опустить головной конец кровати.
— Достаточно, — каждый вдох давался измученным, переполненным кровью легким с таким трудом, что строго горизонтального положения, удобного для манипулятора, больной просто не вынес бы.
Я огляделся.
С соседней койки за происходящим с нездоровым интересом наблюдал щупленький старичок, которому после позавчерашней гемиколонэктомии прописали строгий постельный режим. Для полного комплекта нам не хватает только инфаркта миокарда.
— Повернитесь к стене!
Старичок нехотя подчинился.
Я расстегнул нижнюю пуговицу халата и перепрыгнул через железную раму, потеснив несимпатичную даму с косой, которая вплотную подобралась к изголовью.
Катя протянула мне пару спиртовых шариков. Обработав руки, я потер полусухой марлей шею больного над правой ключицей. Тут уж не до стерильности!
Неудобно вывернувшись назад, я подхватил с лотка кустарно заточенную короткую толстую иглу и шприц, в который Катя для экономии времени сама набрала физиологический раствор.
Присоединив иглу, я привстал на цыпочки и воткнул ее между ножками кивательной мышцы. Подтягивая поршень, медленно погрузился сантиметра на четыре. В шприц рванулась струя темной крови. Отложив шприц в сторону, я заткнул павильон иглы большим пальцем и выбрал с лотка полиэтиленовую леску нужного диаметра.
Прошла. Центральное венозное давление высокое — кровь так и хлещет. А я опять без перчаток. Ладно, не до мудреных импортных инфекций сейчас! Иголку — долой. По леске вкручиваем катетер… Отлично!
Распахнулась дверь и в палату прогрохотала трехколесная каталка. Новую забрал Павел Ананьевич. Шустрый, однако!
Я подклеил катетер лейкопластырем, выдернул леску и подключил новый флакон с разведенным сосудосуживающим препаратом — перед дорожкой было бы неплохо поднять давление.
Умопомрачительно крутанув бедрами, анестезистка Ирка — миниатюрная двадцатилетняя блондинка, за милой мордашкой и стройной фигуркой которой скрывалась душа расчетливой девственницы с серьезными намерениями, — пришвартовала каталку к кровати.
На «раз-два взяли» мы перекинули больного на каталку.
Несчастный закатил глаза и захрипел. И этой секунды игра принимала иной смысл: успеем довести до реанимации, или удовольствуемся моргом.
Я ввел в дыхательное горло эндотрахеальную трубку. К трубке подсоединили «амбушку» — саморасправляющийся резиновый мешок на длинном шланге.
Изящными сильными руками Ирка начала искусственное дыхание.
Пульс на сонных еще определялся, но не чаще тридцати двух ударов в минуту.
— Атропин!
Валя и Катя рванулись к выходу, сбивая друг друга с ног. Я понял, что сейчас растеряю последние кадры, и поправился:
— Промедление смерти подобно. Поехали!
Катя с Валей переглянулись, решая, кто возглавит нашу процессию. Бежать перед каталкой, распахивая двери и разыскивать пьяных лифтеров — миссия непростая и чрезвычайно ответственная. Ехать предстояло в лучшем случае минут десять. Обе сестры покинуть отделение не могли.
— Кать, давай, ты помоложе.
Валя отступила назад, опалив меня ненавидящим взглядом.
Язык мой — враг мой.
Левой рукой направляя каталку, а правой подняв над головой капельницу а-ля Статуя Свободы, я вырулил в коридор. И чуть не врезался в Василия Ивановича. Василий Иванович вздрогнул и уронил на грудь больному историю болезни. Мы перешли в галоп.
Отсутствующее четвертое колесо безбожно напоминало о себе, точнее, о своем отсутствии. Я отчаянно пытался хоть как-то контролировать дикую килевую качку, грозящую раньше времени приблизить больного к земле. И спиной чувствовал, как сзади невыразимо сексуально трусит Ирка, ритмично прижимая упругий мешок к не менее упругой груди.
В третьем и последнем лифте больной «остановился».
То есть тело его продолжало свое восхождение на третий этаж, где ждали виды видавшие реаниматологи и их амбалистые медбратья. Готовые перетащить тело в «шоковую» и еще минут десять пооживлять. А душа… Кто знает, может быть, она вернулась в 15-ю хирургию попрощаться с перепуганными женой и сыном. Протягивала к ним руки, удивляясь безмолвию своих слов. Вглядывалась в такие знакомые и уже посторонние лица. Потусторонние… Или, мучимая любопытством, поднялась этажом выше, в «неотложку», где Павел Ананьевич дрожащими руками ординатора первого года запихивал трубку в трахею другого несчастного.
Кто знает?
Осторожно, как взрывное устройство незнакомой конструкции, лифтер положил капельницу рядом с больным и щелкнул замком.
Недавно вспомогательные службы больницы получили пополнение из числа тунеядцев, спасающихся от указа Политбюро о нетрудовых доходах. Теперь в «приемнике» можно было встретить санитаров в фирменных дубленках и даже стрельнуть у них американскую сигаретку. А профессор кафедры хирургии опоздал на утреннюю конференцию, маневрируя на своей «Ладе» вокруг «Форда», который небрежно припарковал гардеробщик. «Из новеньких будет», — подумал я и шагнул в коридор 18-о отделения реанимации, не прекращая непрямого массажа сердца.
Через десять минут, сдав труп с рук на руки, поругав Боткинские переходы, записав транспортный эпикриз и сдвинув (с молчаливого согласия Андрона) время смерти вперед, я взбежал в «неотложку».
Мне нравилось приходить сюда — со своими четырьмя спальными комнатами для дежурных оперсестер, анестезисток, хирургов, травматологов и нашего брата; душевой, раздевалкой и буфетом, «неотложка» представляла собой тот самый пресловутый «второй дом», где люди готовили нехитрую пищу (и ели ее, часто недоваренной или подгоревшей), сплетничали, ругались, читали (кто детектив, кто «Огонек», кто «Правду») и заводили несерьезные романы, внутренне напрягаясь каждый раз, когда лифт с лязганьем приближался к четвертому этажу.
Чувствовалась круглосуточная готовность номер один — даже утром, когда санитары-совместители разбегались по своим институтам, врачи — по конференциям, «дневные» медсестры — по «плановым» операционным, а их сменщицы по третьему разу проверяли наличие лекарств и состояние инструментов, отделение не казалось пустым. В курилке кто-то забыл пачку «Примы» (вернется и очень скоро — после девяти будет уже поздно). В буфете дымится недоеденная каша (была очень, теперь — просто горячая). В смотровой у телефонов записка: «Георгий Александрович!
Вчера вы были: сначала в операционной 21-го корпуса, потом — в гинекологии, потом ушли в реанимацию ГБО».
