Читаем В горах северного Прибайкалья онлайн бесплатно

Сейчас, когда я пишу эту книгу, прошло уже больше четырех лет со времени нашего последнего путешествия по Байкальскому хребту. Но чем дальше удаляются в прошлое дорогие для нас дни экспедиций, тем чаще и чаще прекрасные воспоминания возвращают меня к этим местам.

Я снова вижу наш лагерь на крутом берегу Байкала, походные палатки, тяжелые рюкзаки, привалы и ночевки у костров, встречи с медведями, отвесные кручи скал, необозримые моря стелющегося кедра, бесконечную усталость и бесконечную радость в глазах друзей — Юрия Никифорова, Александра Карамышева, Аркадия Вели-жанина, Николая Оводова, Ларисы Лазаренко.

Замечательные картины внезапно всплывают перед моим мысленным взором: длинные гряды гор по берегам Байкала, сперва высокие и рельефные, затем все более и более низкие и плоские и, наконец, едва заметные за голубовато-белой далью, — особенно красивыми они бывают поздней осенью, когда гольцы уже сверкают свежими снегами, а кроны лиственниц наполняют воздух спокойным сиянием червонного золота; белые полосы кучевых облаков, висящих над хребтами; множество глубоких падей, прорезавших сверху донизу горные призмы, и сам Байкал с его бесконечными анфиладами мысов, в солнечный и штилевой день.

Я вспоминаю те особые чувства, те редкие минуты восторга и вдохновения, которые мы пережили на перевалах, когда перед нами раскрывались таинственные горизонты.

И что же, думаю я, мы сделали для того, чтобы передать людям тот скромный опыт, те знания и наблюдения, те впечатления, которые нам удалось приобрести в экспедициях?

Давно уже вошли в историю экспедиции Ливингстона и Нансена, Пржевальского, Скотта и других известных путешественников, проложивших первые дороги по неизведанным мирам.

Говоря о путешествии в «дальние концы мира», И. А. Гончаров замечает, что «всякое из них оставляет надолго неизгладимый след или колею, как колесо, пока дорога не проторптся до того, что все колеи сольются в один общий, широкий путь».

Было время, когда во всем Северном Ледовитом океане путешествовал чуть ли ни один Нансен, в Центральной Азии — одна-единственная экспедиция Пржевальского, а во всей Сибири, так же почти сам-друг, — не менее знаменитый Симон Паллас. В наши дни в одной только Сибири ежегодно «закрывают» последние белые пятна сотни экспедиционных отрядов, и все их многочисленные колеи быстро сливаются в один общий, широкий путь.

Экспедиции наших дней во многом не отличаются от путешествий прежних времен. Так ли уж важно, в самом деле, быть обязательно первым, и верно ли, что «человек двадцатого века знает свою планету», а «почва земного любопытства истощилась»? Стоит вспомнить крупные географические открытия, сделанные только в нашей стране в последние десятилетия, чтобы убедиться, что это не так.

Но дело не только в этом. Каждый новый путешественник всегда заново открывает для себя открытые другими миры и каждый раз снова и снова поражается тому беспредельному океану неизведанного, который окружает его в экспедициях. В паше время уже не удастся открыть гигантский горный хребет, что было возможно еще лет тридцать — сорок тому назад, но наше время имеет свои крупные открытия.

Впечатления от современных экспедиций, сотканные из наблюдений, переживаний, мыслей, воспоминаний и надежд, так же глубоки и ярки, как и впечатления от самых интересных путешествий прошлого. Цельной и искренней жизнью любого из современных экспедиционных отрядов — будь то топографы, зоологи, ботаники, почвоведы или геологи — правит страстная увлеченность своим делом.

Они с восторгом готовятся к экспедициям, с энтузиазмом и радостью в них работают. Они чаще всего ведут поиски на родной земле, но чувство родины развито в них не меньше, чем в людях, путешествующих по дальним странам. Их работа требует много труда, лишений и немалого риска.

И, может быть, колеи современных экспедиций потому так быстро сливаются в один общий путь, что мы мало пишем о своих экспедициях, отдавая все свободное время научным делам.

Многие чувствуют, что писать о современных экспедициях стало труднее, многие думают, что подобные описания отжили свой век.

Книга о большой экспедиции, как и о любом большом деле, интересна уже сама по себе, но описание маленькой, рядовой экспедиции требует нового содержания и новых форм изложения, что крайне трудно научиться делать.

И все же нужно писать о современных экспедициях, нужно рассказывать о людях, которые в них работают, об их преданности делу, об их нелегком труде, чтобы многочисленные колеи современных экспедиций не исчезали бесследно.

Когда в мыслях мы снова ночуем у костров, пробираемся сквозь стланик, охотимся на медведей и коллекционируем птиц, нам очень хочется еще раз пройти со старыми друзьями по знакомым звериным тропам. Я верю — мечты сбываются!

Мы обязательно должны поехать на Байкал, говорю я каждый раз, как только мы собираемся все вместе.

— Это было бы просто великолепно, — отвечает мне Велижанин.

— Решено, — говорит Хатабыч.

ано утром катер вышел из района Больших Котов и взял курс на север вдоль западного побережья озера Байкал. Стояла удивительная погода: мы знали, по небу плывет яркое солнце, но сейчас мы не могли его видеть — оно не в силах было пробиться сквозь плотную беловатую мглу, тяжело припавшую к воде.

Мимо рубки сплошным потоком проносились мелкие, но хорошо заметные капли воды. Берега были совсем не видны, катер долго пробирался на ощупь, и только к десяти часам утра туман рассеялся настолько, что стали заметны силуэты высоких гор.

Был виден Приморский хребет — цепь закругленных сопок, до самых вершин покрытых сосновыми лесами и прорезанных многочисленными короткими падями. Внизу, у берегов Байкала, росли сплошные леса из сибирской лиственницы, и зелень там приобретала веселые, яркие оттенки.

Во многих местах горы обрывались в озеро невысокими скалами, а сосновые леса чередовались с неширокими участками горных степей, придававших местности бурый, осенний колорит. По склонам гор были видны многочисленные следы пожаров — ветровалы, сухостойные деревья, обнаженные осыпи.

В одиннадцать часов дня над берегами еще висели последние клочья рассеянного тумана. Низко, над самой водой, струились прозрачные голубоватые полоски; временами они скрывали подножие гор, и тогда далекие мысы казались слегка приподнятыми над водой.

К этому времени появились очертания противоположного берега озера. Там, над Баргузинским хребтом, длинной ровной полосой уже нависли густые кучевые облака. Над Байкалом небо совершенно очистилось, и только из-за Байкальского хребта иногда появлялись небольшие облачка кремового цвета.

На озере стоял полный штиль. Такой же покой был и у нас на душе. Кончились долгие сборы и связанные с ними неизбежные волнения; мы плыли к заветной цели, о которой мечтали уже давно, плыли в интересное место — на очарованный берег, где до сих пор удалось побывать только очень немногим и куда только два раза вступала нога орнитолога.

Голоустная… Харгина… Багульдейка… крыши домиков, приютившихся вдоль пологой пади. Еще пятьдесят километров к северу — и сосновые леса уступают место горной степи. Невдалеке от мыса Крестового исчезают последние островки сосновых лесов.

Берега кажутся совершенно безжизненными. За день пути мы видели всего несколько сизых чаек, двух длинноклювых крохалей и черного коршуна, отлетевшего на шесть километров от ближайшего берега. Когда катер был километрах в семи от берега, на его палубу залетели шмель и несколько мелких серых ручейников.

В шесть часов вечера осталась позади бухта Берхии, за которой снова стали попадаться участки сосновых лесов. Над водой появился вечерний туман. Катер вошел через Ольхонские ворота в Малое Море и бросил якорь в районе Загли.

Севернее острова Ольхон ландшафты изменились: чаще стали встречаться обнаженные щебнистые склоны, в падях росли низкие корявые лиственницы — свидетельство частых и сильных ветров. Остались позади Онгурены, мыс Рытый, и уже было видно то место, где приморский горный хребет плавно переходил в Байкальский.

Горы стали массивнее, их пики острее, в распадках и у вершин с юго-восточной стороны лежало еще много прошлогоднего снега. Здесь начинались наши будущие владения.

Утром 15 июня, простившись с губой Заворотной, где была вторая ночевка, мы продолжили путь на север. Больше уже не встречалось скучных мест. Катер проплывал мимо огромных скал, всюду на берегах стояла глухая, дремучая восточносибирская тайга, и на добрую сотню километров к северу нельзя было рассчитывать встретить ни одного населенного пункта.

Мы все были на борту катера и с интересом наблюдали за берегами, которые теперь не казались безжизненными. Создавалось впечатление, что жизнь там бьет ключом. Я стоял рядом с капитаном, когда услышал громкий голос Велижанина.

— Да не туда, не туда смотрите. Правее, за черной скалой. Два… три… нет, два… четыре, четыре. Да вот они, вот, вот.

Эх вы, слепая команда!

Слепая команда, тесной кучкой сбившаяся на носу катера, увидела наконец то, что давно уже заметил Велижанин в неясном мареве просыпающихся берегов.

В излучине крутой губы по берегу двигалось что-то большое и темное. Это неясное что-то то распадалось на несколько хорошо различимых пятен, то снова становилось единым целым. Велижанин уверял нас, что это были медведи, и очень возмущался, что мы не спешили ему поверить.

Скоро стал хорошо виден приблизившийся берег, где вплотную к воде придвинулись высокие и крутые горы, оставляя между собой и озером лишь неширокую светлую полоску пляжа. Резко выделяясь на ярком фоне гальки, по нему шли четыре медведя. Три из них были совсем маленькими, и было нетрудно догадаться, что перед нами проходит медведица с медвежатами-лончаками. Трех медвежат вместе легко встретить только на знаменитой картине Шишкина, и мы все с восторженным любопытством наблюдали за таежным семейством.

Медвежата казались черными мячиками, быстро катящимися среди камней. Они то обгоняли мать, забегая далеко вперед, то, поравнявшись с ней, исчезали за ее спиной.

Катер медленно скользил по воде. До берега оставалось не больше двухсот метров, и я решил, что для моего длиннофокусного объектива это расстояние не будет препятствием. Глухо щелкнул затвор фотоаппарата, в тот же миг медведица подняла голову и бросилась в лес. Сквозь шум мотора, к которому звери успели, по-видимому, привыкнуть, она услышала такой слабый звук! Два медвежонка, смешно подбрасывая задние лапы, быстро помчались за ней, но их третий собрат был увлечен в этот момент чем-то особенно интересным: он переворачивал большой камень и пытался заглянуть под него. Когда медвежонок поднял голову, берег оказался пустым. Растерявшись, он побежал вдоль берега в противоположную сторону, на мгновение остановился, покрутил головой и что было духу пустился в лес догонять своих потревоженных сородичей.

Так мы увидели первых медведей на том сказочном берегу, где, по единодушному утверждению охотников, эти звери бродили стадами. Вскоре мы убедились, что охотникам не всегда приходится быть мюнхаузенами и что на этот раз мы встретились не с традиционной охотничьей гиперболичностью, а с точным отражением действительности.

Не прошло и часа, как показались еще два медведя. Пробираясь своими неведомыми тропами высоко в горах, они вышли на снежное пятно, где мы сразу же заметили их и хорошо рассмотрели в бинокль. Косолапые пересекли снежник, взяли направление к долине реки и вскоре исчезли в зарослях кедрового стланика.

Оживление в отряде нарастало, но когда катер огибал Елохинскую бухту, восторги достигли предела. На поляне, в нескольких метрах от старого нежилого дома, стоял марал с большими, ветвистыми, очень красивыми рогами. Марал увидел катер, отбежал к краю поляны, остановился и долго смотрел на нас, круто изогнув шею. Зверь, должно быть, понял, что мы не хотим причинить ему никакой обиды. Он шагнул два раза, опустил голову и что-то ущипнул с земли.

Решительно, мы едем по зоопарку! — воскликнул Велижанин, чувствующий себя на вершине блаженства.

Катер проходил невдалеке от берега, и, в самом деле, создавалось впечатление, что мы попали в великолепный зоологический сад, где животные совсем не боятся человека и водятся в изобилии. Лето 1958 года обещало быть одним из интереснейших в нашей жизни.

Наш кораблик осторожно приближался к мысу, вокруг которого плавали последние осколки льдов. Одна большая льдина, похожая на гигантскую белую тарелку, виднелась на воде у самого горизонта. Ее края были усеяны черными точками. Когда мы смотрели на льдину в бинокли, точки становились большими и начинали шевелиться. Это лежали байкальские нерпы, а вокруг льдин плавали головки, или поднырки — так называют нерпу в воде охотники-нерповщики.

Одна из льдинок ударилась о борт катера и с шипением рассыпалась на мелкие кусочки. У берега раздался громкий шум. Громадная стая крохалей поднялась с воды и, описав в воздухе плавную полуокружность, села в другом конце бухты.

Солнце тем временем поднималось все выше и выше. Легкий туман, волнистой лентой висящий над берегами, начал рассеиваться и пропадать. Появилась небольшая радуга. Ее верхняя дуга мерцала и искрилась множеством разноцветных огней.

Катер обогнул скалистый мыс, и радугу не стало видно. С берега повеяло спокойным дыханием прибайкальской тайги.

Тесными, сомкнутыми рядами стояли даурские лиственницы, черные многовершинные кедры, ярко-оранжевые сосны; вдоль русл узких горных речек сбегали с гор светло-зеленые ленты ив-чозений и душистых тополей. Чем-то таинственным и загадочным веяло от этой дремучей, крутой стены.

Озеро было почти спокойно. Пришла та торжественная послеутренняя тишина, когда все обитатели тайги уже ушли на покой, готовясь к вечернему бдению.

Капитан впервые подходил к берегу в этой крутой губе. Большие камни у подножия скал вошли здесь далеко в воду, пряча в ней свои гладкие спины, о которые сегодня так мирно плескались прозрачные гребешки. Капитан волновался.

— Боцман, набрасывай, набрасывай!

Мальчишка-боцман бросал к носу катера и потом быстро выбирал из воды тонкий узловатый канат с небольшой гирькой на конце. Пропуская сквозь пальцы узлы каната, он отсчитывал глубину озера.

— Два… Два… Два…

— Не ленись. Не ленись. Чаще набрасывай.

— Два… Один и восемь…

— Я кому говорю, не ленись!

— Один и восемь… Один и восемь… Полтора!

— Стоп… Бросай якорь!