Читаем Соловей мой, соловей (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

русский альбом, книга 4 (НЕ ОКОНЧЕНО)

Рэйн О

Рэйн О

Соловей мой, соловей

Старуха просыпается в ночную тишину.

Чем ближе к смерти, тем меньше времени ей нужно, чтобы выспаться.

Она некоторое время лежит, не шевелясь, ждет - не потянет ли обратно в сон, туда, где мужчина с темными глазами гладит ее по гладкой, совсем еще детской щеке своей обугленной, покрытой запекшейся кровью рукой.

- Все закончилось, Машенька, - говорит он. - Все теперь будет хорошо.

И улыбается, а она начинает плакать. Потому что хорошо будет недолго, совсем недолго по сравнению с длиной ее жизни.

И он умрет, его расстреляют из пулеметов и сожгут в старом амбаре с двенадцатью остальными, и даже тела не останется - не броситься в мерцающую воронку, не разметать по сторонам серые тени, не сказать "прощай".

Старуха открывает глаза, видевшие девяносто три весны и девяносто четыре осени. Над нею потолок в полосах света от фонаря на улице. Красивые обои - синий шёлк. Тень от люстры. Под окном проходит первый утренний трамвай - тени мечутся, хрустальные подвески тихонько дребезжат.

Старуха вздыхает, садится в кровати.

Он ей так редко снится. Но снится же, не уходит.

***

суббота

- Ваша красота сводит меня с ума, мадемуазель, - студент весело махал им рукой с площадки конки. - Прошу вас, умоляю, простираюсь ниц - приходите вечером на каток на Мойке, у Исаакиевской площади! Сегодня там будет духовой оркестр!

Суровый усталый кондуктор с густыми обвислыми усами что-то вполголоса сказал молодому человеку, тот замолчал, прекратил шуметь, прижал палец к улыбающимся губам. Но рукой махал еще долго, пока конка не съехала с моста, содрогаясь и дребезжа на булыжниках.

- Пойдем на каток? - спросила Маша.

Верочка пожала плечами. Насчет "красоты" студент обращался, конечно, к ней - Вера была совершенно изумительна, никого не оставляла равнодушной. Кроме себя самой - ей, казалось, было абсолютно все равно, как она выглядит и какое впечатление производит на окружающих.

- Разве дядя Андрей не сегодня приезжает? - спросила она. - Я что-то запамятовала. Если не сегодня, то пойдем вечером покатаемся, почему бы и нет.

Машенька обрадовалась - она очень любила кататься и давно не выбиралась.

- Да пусть даже и сегодня, - сказала она быстро. - Поздороваемся и пойдем. Он же не к нам лично приезжает. Я его видела последний раз, когда мне было лет девять.

- Полжизни назад, - засмеялась Верочка. Накрутила на палец темно-золотую прядь, выбившуюся из-под зимней шапки. - Завтра будет "как на Машины именины испекли мы каравай".

Она перегнулась через перила моста, посмотрела вниз.

- Ой, смотри же, лед нарезают артельщики! Как красиво солнце играет!

Огромные, длинные параллепипеды льда - "кабаны" - вытаскивались из выпиленной во льду майны и ставились на попа. Весеннее солнце ныряло в прозрачный лед, кувыркалось в сверкающей глубине, дрожало всеми цветами радуги.

- Как столбы в египетских храмах, - тихо, восхищенно сказала Машенька.

Завтра, в воскресенье, в ее день рождения - именно в этот день - в Петербурге открывалась выставка Британского музея. Копии храмовых скульптур и мумии. Настоящие. Древние. Люди, чьи глаза смотрели в высокое небо Африки десять тысяч лет назад, чье живое тепло, дыхание, сущность рассеялись в мире так давно, что и представить было сложно - но при этом по-прежнему можно было взглянуть в их черты, дотронуться до пергаментной кожи.

Верочка вскрикнула, вцепилась в перила. Маша вздрогнула, возвращаясь в реальность.

Под мостом работник пятил лошадь с санями к майне, потащил очередной ледяной кабан, зацепленный за задние копылья. Но лошадь была уставшая, оступилась раз, другой - глыба льда начала ее перетягивать, потянула назад, в майну. Мужик кричал на лошадь, тянул поводья, но она мотала головой устало и обреченно, как будто заранее смирившись с неодолимой тяжестью, увлекающей ее назад, куда она не могла обернуться и взглянуть - в ледяную воду, в темную смерть.

- Режь упряжь, - крикнула Маша. - Режь, болван!

Мужик ее, конечно, не услышал, но то же кричали ему и остальные артельщики - они махали руками, все остановились, но ближе никто не подходил. Кабан перекувыркнулся, сани поползли в воду быстрее. Мужик все не решался бросить лошадь - потянул из-за голенища нож, стал рубить жесткие кожаные ремни.

- Уходи, - прошептала Вера.

- Не успеет, - сквозь зубы сказала Маша.

Край полыньи осыпался, тяжесть льда все тянула сани, лошадь ухнула в воду со всплеском, забилась, закрошила лед копытами. Работник замер, потрясенный и напуганный, упустил несколько секунд, в которые мог бы отскочить и спастись. Потом лед под ним раскололся, он нелепо взмахнул руками и упал в воду - прямо под бьющие копыта тонущей лошади.

Крики артельщиков, когда он ушел под воду, донеслись и до девушек - они стояли, вцепившись в перила моста, а вокруг них уже собралась небольшая толпа - многие останавливались посмотреть.

- Опасная это работа, - сказал маленький длинноносый приказчик в фуражке "Федоров и сыновья" своему толстому товарищу, рабочему в синей куртке. - Почти каждый год кто-то да гибнет. Но платят хорошо, вот от желающих отбоя и нет.

- В прошлом году у нас на Васильевском ледник набивали, - мрачно сказал толстяк. - Спускали лед на веревках. И вот такой же ледяной кабан сорвался вниз и троих покалечил. Веревка скользкая, доски гнилые.

Он шмыгнул носом и перегнулся через перила подальше.

- Все, затянуло быстро, все кончилось для раба божия.

Мужчины сняли шапки и перекрестились.

- Не найдут, поди. Тут течение сильное. Подо льдом протащит, да неизвестно куда выкинет. Или за дно зацепится.

Вера поморщилась, посмотрела на Машу. Та покачала головой. Нет. Нельзя. Нельзя идти и говорить - вот здесь ломайте лед, тут будет тело.

Хотя она тоже прекрасно видела искрящие воронки летума, начинавшие прорастать сквозь лед. Лошадиная была как серый туманный канат, поднималась вверх, колебалась, как будто от ветра. Человеческая - пока еще невысокая, плотная, спиральная - только набирала высоту. Она тоже скользила вдоль реки, вниз по течению, вместе с мертвым телом, уносимым водой. Вот она мелькнула под ногами у бегуна в дешевой холодной шубейке - он с усилием бежал на коньках, толкая перед собой санки с пассажиром. Ни рикша, ни седок ничего не почувствовали и не увидели. Вот канат летума лошади застыл посреди реки - наверное, туша или сани зацепились за что-то, за неровность льда снизу, за остов старой баржи в воде, или просто столкнулись две струи течения, закрутились невидимым водоворотом. Человеческая воронка летума все двигалась, уносилась дальше. Наверное, его никогда не найдут.

Верочка потерла виски. Смирилась с несправедливостью мира. Кивнула.

- Ладно, - сказала она. - Пойдем, куда шли.

- Настроения нет, - прошептала Маша. - Человек погиб, не до музыки.

- Всегда должно быть до музыки, - возразила Вера, взяла ее под руку и повела с моста. Жизнь и смерть - тоже часть общей мелодии. Гигантская божественная симфония.

- Пафосно, - сказала Маша. Вера засмеялась, кивнула.

- Не без того. Давай о земном. Например, о дне рождения. Я тебе грампластинку сегодня подарю, а слушать до завтра не дам, хорошо? А то знаешь, если примета, что...

Ее голос потонул в звоне и грохоте очередной съезжающей с моста конки.

Магазин "Братьев Патэ" на Невском был новым, дорого отделанным. Сводчатый потолок, хрустальная люстра, модные темные обои в крупных ирисах. Со всех сторон, как дула оружий, на девушек смотрели блестящие раструбы граммофонов - поуже, пошире, высокие, низкие - но все сияющие в электрическом свете.

- Как воронки летума, - прошептала Маша, все еще под впечатлением от трагического случая. - Когда их на вход изгибают и раскрывают.

- Ты видела? - ахнула Вера. - Когда же? Кто открывал?

- Один раз, - тихо сказала Маша. - Когда бабушка умерла. Мама так убивалась. Хотела уйти в летум, попрощаться - ты же помнишь, бабушка последние полгода никого не узнавала, бредила. Гроб в синей гостиной стоял. Мама ночью туда пошла, я проснулась и за ней. Она плакала все. Руки выбросила - как на картинках, что-то прошептала. Летум начал изгибаться, расширяться, как будто к ней тянуться. Но тут папа вбежал. Схватил ее, встряхнул. Кричал на нее - шепотом, но сердито. Сказал - не вернется. Сказал - женщины из монде де ла морт вообще почти никогда не возвращаются...

Девушки прошли мимо высокой развесистой пальмы в красивой кадке. Приказчик был занят - перед ним, в кресле из набивного шелка сидел покупатель и, кивая головой, слушал звук ближайшего к нему граммофона - очень большого, по виду дорогущего. Из граммофона лился сочный баритон, певший про "стан твой понравился тонкий и весь твой задумчивый вид". Покупатель сидел к ним спиной - видны были лишь широкие плечи и полностью бритая голова.

Приказчик чуть поклонился, одновременно улыбнулся Вере и Маше - рад вас видеть - и сделал брови скорбным домиком - очень занят, не могу обслужить. Как-то при этом он еще и на Веру умудрился прищуриться восхищенно, а на Машу - одобрительно.

- Пойдем к грампластинкам, - сказала Вера. Они продавались в задней части магазина, выставленные в высоких красивых коробах-лотках, как будто тонкие и очень дорогие книги.

- Вот люди слушают серьезные романсы, - посетовала Маша. - А то, что я хочу, некоторыми людьми считается чуть ли не пошлостью.

- Глупости, - отмахнулась Вера. - Сам Чайковский говорил, что "Соловья" Алябьева без слез слушать не может. Сам!

Второй приказчик освободился и подошел к ним, кланяясь. У него были темные усы и модная прическа а-ля Капуль, по имени знаменитого французского артиста.

Вера объяснила, что они желали бы приобрести грампластинку с романсом "Соловей".

- Мне только непременно хотелось бы исполнение госпожи фон Роде, - добавила Маша. - Я слышала, что это сейчас довольно редкая запись.

Приказчик кивнул, проверил что-то в большой кожаном журнале за стойкой.

- Прошу прощения, - сказал он. - Господин в большом зале только что приобрели последний экземпляр-с. Весьма популярное исполнение и, как вы изволили заметить, довольно редкое. Имеется в наличии исполнение госпожи Олимпии Баронат, по мнению многих, ничем не уступающее, а, возможно, и более превосходное-с. Позвольте вам, барышни, продемонстрировать?

Глупо, но Маша чуть расстроилась, махнула рукой.

- Нет-нет, я слышала, - сказала она. - Ну надо же - только что купили!

- Пойдем и попросим этого господина, - решительно сказала Вера. - Это же тот, лысый, который там граммофон выбирает?

Приказчик кивнул, чуть улыбнувшись. Было очевидно, что он придавал большое значение волосам и прическе, и полностью бритая голова покупателя наполняла его тщательно сдерживаемым превосходством.

- Пойдем, - Вера потянула Машу в большой зал. Маша пожала плечами - отчего не попробовать попросить. Это ведь не просто каприз, а каприз на день рождения - восемнадцать лет!

Бритый господин все сидел в кресле, спокойно и расслаблено, слушал пение.

"Тартаков" - вдруг вспомнила Маша фамилию баритона.

Девушки замерли в нерешительности - прерывать прослушивание романса казалось грубым - и тут господин, как будто почувствовав затылком их взгляды, обернулся. Удивленно приподнял темные брови, улыбнулся, кивнул.

Вера подошла к нему, он поднялся, она заговорила, а Маша не могла с места двинуться. Было в красивом, вопреки моде гладко выбритом лице этого господина, в его темных глазах, медальном профиле, что-то, глубоко ее взволновавшее - знакомое и опасное одновременно. И он, разговаривая с Верой, все время возвращался взглядом к Маше и чуть хмурился, как будто она его тоже удивила и наполнила смутными предчувствиями.

Маша вздрогнула, когда Вера тронула ее за руку. Она, оказывается, уже подошла к ней - а Маша все глаз не могла оторвать от незнакомца.

- Машенька, он не может уступить пластинку, - сказала она с сожалением. - У какой-то важной для него молодой особы завтра день рождения, как и у тебя, и ему нужно сделать подарок - именно это исполнение. Хочешь, пройдем в Пассаж, там большой выбор, может, у них есть? Или давай возьмем Олимпию, тоже ведь хороша?

Маша сглотнула. Господин отвернулся, как будто с трудом, и заговорил с приказчиком. Видимо, сделал выбор. Маше почему-то было очень горячо и странно.

- Да, пойдем, пойдем, - сказала она. Ей казалось, что нужно уйти подальше, побыстрее, как будто на магазин опустилось облако тумана, и если из него выйти, то все снова станет ясно и нормально.

Они ушли не оглядываясь, но в дверях она снова почувствовала его напряженный взгляд.

- Этот господин... - сказала Вера позже, когда они переходили Невский, стуча каблуками по деревянным шестигранникам настила. - Вы друг на друга так странно смотрели. Как будто оба силились что-то вспомнить. Или угадать.

- Ерунда, - слабо сказала Маша. - Просто показалось.

- Он очень красивый, - сказала Верочка. - Хотя и в возрасте. И такой... нотабль. Как будто король в изгнании.

Маша кивнула и сменила тему, сильно споткнувшись и чуть не влетев под ближайшего извозчика.

У парадного разгружали чемоданы и картонки - наверное, кто-то въезжал в опустевшую квартиру едва не прогоревшего купца Илионова - конкуренции с новым ___ его лавка в Пассаже не выдержала. Он распродал товар, и вернулся в Самару, откуда десять лет назад приехал покорять столицу.

Квартира была прямо над ними - небольшая, всего из трех комнат. Илионов не был женат и жил скромно - с каким-то то ли братом, то ли племянником намного его моложе. У того были тоненькие рыжие усики, большие глаза и набриолиненный пробор строго посередине прически - ото лба и назад, до самой шеи. Машу он не любил, даже в лифте отворачивался, а Верочке иногда улыбался снисходительно.

Девушки прошли мимо Степана - бывшего дворника, по старости и общей благообразности наружности продвинувшегося в швейцары-лифтеры, и очень этим довольного. Работа была не в пример легче, а золотой позумент на фуражке позволял ему чувствовать себя практически королем.

Степан кивнул им и продолжил наблюдать за перетаскиваним сундуков и коробок - он знал, что Варя с Машей лифтом не пользовались. Всего третий этаж, девушки молодые, моцион полезен.

- Дядя Андрей приехал таки! - сказала мама, выглядывая в прихожую. - Но он оказался не один, он привез из Лондона... свою... подругу.

Мама тяжело вздохнула.

- Не одобряешь? - спросила Маша, подходя поцеловать маму. Они сегодня еще не виделись.

Мама пахла сиренью и масляными красками - знакомый с детства запах. Маша заглянула в комнату - и точно, на мольберте был свежий холст, на столике перед ним стоял большой букет сирени в черной египетской вазе. На холсте был эскиз, пока еще совсем невнятный - светлые пятна нежных цветов пересекались, накладывались друг на друга, совершенно пока непохожие ни на цветы, ни на вазу.

- Конечно не одобряю, - подтвердила мама. - Она певица какая-то бывшая. Или актриса. Англичанка. Без имени, без денег, да еще и старше его лет на... много. Трудно поверить, что ее намерения в отношении Андрея бескорыстны.