Читаем Тайна старой штольни онлайн бесплатно
Два метра отделяли одну крышу от другой. Лежа на самом краю черепичного ската, Нариман не мигая глядел вниз. Нужно было выбрать момент, когда патрульные, охраняющие южную стену гестапо, уйдут на несколько минут к центральному входу выкурить по сигарете.
Было очень темно, от напряжения слезились глаза, но Нариман ни на секунду не отрывал взгляда от кирпичного колодца, на дне которого едва были заметны круглые зеленые каски.
Прошло несколько минут томительного ожидания, и солдаты медленно двинулись к светлому краю прохода. На краю остановились: можно было различить, как они достают что-то из карманов кителей, поправляют на плечах автоматы. С минуту они поговорили, потом не спеша пошагали к центральному входу.
В распоряжении Наримана было всего три минуты. Надо было успеть перебросить через семиэтажную пропасть отрезок водопроводной трубы и на руках перебраться на ту сторону. Чтобы труба не соскользнула, Нариман крепко привязал конец к железной решетке. Укрепив трубу, он повесил на нее ремень и, продев в кольцо ноги, повис над проходом. Ноги сразу стали ватными и безжизненными. Нариман закрыл глаза, глотнул побольше воздуха и торопливо пополз.
Когда патрульные вернулись на свои места, он уже лежал на крыше гестапо, вцепившись обеими руками в раму слухового окна.
Немного передохнув, Нариман двинулся дальше. Теперь он полз и считал дымовые трубы. Против шестой остановился: балкон шестого этажа находился на одной линии с трубой. Нариман подполз к трубе, привязал к ней веревку и вернулся назад. Теперь оставалось дождаться смены караула и незаметно спуститься на балкон.
Очутившись в кабинете начальника гестапо, Нариман задернул тяжелые шторы, достал из кармана огарок, зажег его и поставил на пол.
Он внимательно осмотрел комнату: где-то здесь должен находиться сейф. Если он найдет его и сумеет открыть, будут спасены сотни людей.
Направо от большого черного стола, стоящего против двери, висела большущая карта, изрезанная длинными черными стрелами. Нариман поднял край карты - сейфа под ней не оказалось.
Неужели сейф в другой комнате? Этого не может быть! Надо искать, внимательно искать, он должен быть здесь!
За высоким массивным креслом начальника гестапо висел портрет Гитлера. Нариман подтащил кресло к стене, сорвал портрет и облегченно вздохнул: над стеной едва выступала толстая стальная ручка сейфа. Нариман извлек из кармана связку ключей и принялся за работу. Стенные часы в кабинете пробили три раза и умолкли, через полчаса он должен вернуться: там внизу, у пожарной лестницы, его ждали.
Ключ медленно повернулся в замочной скважине и в ту же секунду за дверью послышались торопливые шаги. Нариман выхватил пистолет и направил его на двери.
- Раз, два, три, четыре, пять,- считал он про себя, и сердце громко вторило каждому слову. Когда Нариман досчитал до тридцати, шаги умолкли. Он положил пистолет на кресло и двумя руками ухватился за ручку сейфа, тяжелая металлическая дверца плавно отошла в сторону.
Нариман с головой забрался в сейф и совсем не слышал, как распахнулись двери и в комнату ворвались эсэсовцы.
Казнь была назначена на воскресенье. Еще в субботу гестаповцы соорудили на центральной площади города виселицу. В воскресенье в десять часов утра палачи согнали сюда всех жителей города, а ровно в одиннадцать к эшафоту подъехала черная душегубка, и два дюжих эсэсовца выволокли из нее измученного, залитого кровью юного партизана.
Приговор читали долго. Нариман едва стоял под палящим солнцем, и из его широко открытых глаз медленно катились слезы.
- Гранату бы сейчас!- подумал он.- Гранату и пулемет, я бы вам показал…
Подошел офицер, поправил широкую дощечку на груди Наримана и бросил на него презрительный взгляд из-под короткого козырька. Нариман не выдержал, нагнулся насколько позволяла петля и плюнул кровавой слюной в глаза фашиста. Офицер, не вытирая лица, схватился за ножку табурета и с силой выдернул из-под ног. Небо качнулось над головой, яркое солнце ударилось о тучу и рассыпалось на тысячи ослепительных звезд. Теряя сознание, Нариман увидел, как к виселице с гранатами в руках бросились партизаны.
Нариман лежал и чувствовал, что над ним столпились люди, что его трясут, но никак не мог прийти в себя. И только когда в лицо брызнули холодной воды, он наконец открыл глаза. Открыл и удивился: возле него стояла тетя Паша, уборщица детдома, и держала наготове кружку с водой.
- Что же это ты, милый, с ума спятил что ли? Разве так можно? Ты же мог задохнуться,- отчитывала Наримана тетя Паша, освобождая его от впившейся в шею петли.
Нариман сидел на кровати и хлопал глазами.
- Значит, это был сон?
- Не знаю, что это было, но опоздай я еще на минуту, и погиб бы ты, братец мой, ни за грош. Хорошо, двери были открыты, и я услышала, как ты хрипишь,- не умолкала тетя Паша, отвязывая от дверной ручки второй конец «будильника».
- Мне же надо было к утреннему поезду успеть,- оправдывался Нариман,- дежурный сказал, что это будет последний эшелон с демобилизованными…
- Ты мог попросить меня вчера, я бы разбудила…
- А вас уже не было, когда я вернулся, вот мне Серега и посоветовал: «Привяжи,- говорит,- один конец шпагата к шее, а второй к двери, тетя Паша придет утром, откроет двери и ты проснешься.» Мне из-за этой петли сон такой страшный приснился: фашисты меня повесить хотели.
- Повесить его хотели…- опоздай я еще на минутку - и повесили бы. Тетя Паша достала из кармана осколок зеркала, вытерла его о подол халата и поднесла к самому носу Наримана.
- Смотри, след-то какой на шее остался…
- Ничего,- сказал Нариман, натягивая футболку,- к вечеру все заживет. Только вы никому не говорите, хорошо?- попросил он уходя тетю Пашу.
- Ладно, беги, только на завтрак смотри не опоздай.
- Не опоздаю, теть Паш!
К завтраку Нариман не вернулся. Поезд пришел с опозданием. Встречающих было так много, что Нариману пришлось взобраться на дерево, которое росло возле ворот, и осматривать с высоты каждого, кто выходил в город.
Целый час шли счастливые, смеющиеся солдаты и офицеры, у каждого в руках были цветы. Прошло уже четыреста семьдесят три человека только военных, но отца среди них не было.
Может, он вышел в другом месте? Но ворота в город только одни. Не мог же он пойти через служебный ход, там посторонних не пускают.
Последним вышел майор с небольшим желтым чемоданчиком в руках. Его никто не встречал, но он шел, весело улыбаясь всем встречным, и одна высокая черноволосая девушка, которая, как и Нариман, напрасно простояла целый час у ворот, подошла к нему и вручила свой букет. Майор опустил незатейливый багаж на землю, обнял девушку, поцеловал в обе щеки, потом, широко размахивая желтым чемоданчиком, пошагал к центру города.
Если бы Нариман знал, что в этом чемоданчике лежит адресованное ему письмо! Последнее письмо отца, которое прошло тысячи километров военных и мирных дорог, прежде чем попасть в их город…
Нариман соскользнул с дерева и побежал совсем в противоположную сторону. Он прошмыгнул мимо дежурного и бросился к составу. Нариман обошел все пятнадцать вагонов, но там никого уже не было. Потом он еще посидел на скамеечке у фонтана и, когда на привокзальной площади никого не осталось, устало поплелся домой.
- Ты где пропадаешь все утро?-встретил его у входа Серега.- Его тут ищут, ищут, а он шляется себе!
- А кто меня искал?
- Военный какой-то. Майор, кажется.
- Где он?
- Откуда я знаю, ушел наверно. Не будет же человек целый день ждать тебя.
- Давно ушел?
- Часа полтора прошло…
- А ты не заметил, в какую сторону?
- В сторону рынка.
Нариман сорвался с места и помчался на рынок. Серега что-то кричал ему вслед, но Нариман ничего не слышал.
Если это тот самый майор, которого он видел на станции, значит отец жив и ищет его!
Нариман остановился у входа на рынок и, тяжело дыша, огляделся. На рынке было безлюдно. Под просторным навесом сидело несколько торговцев, лениво отгоняя назойливых мух, липнущих к винограду, яблокам и первым, еще не совсем зрелым помидорам. Прошел мимо ворот солдат с большим фанерным чемоданом в руках, прогрохотала телега, доверху наполненная свежим картофелем; поджимая хвост, пробежала тощая вислоухая собака.
Нариман топтался на месте, не зная, куда пойти, кого спросить.
Если майор уехал, значит его могли видеть шоферы.
Запорошенные пылью машины стояли в ряд, тесно прижавшись друг к другу. И только у самой крайней, стоявшей несколько поодаль, выкрашенной в ярко-зеленый цвет помятой полуторки возился вихрастый мальчишка. Нариман подошел, присел на корточки и стал наблюдать, как незаметно отрываются от земли задние колеса машины. Когда они повисли в воздухе, мальчишка выбрался из-под машины и стал снимать скат. Скат не поддавался.
- Ну чего глазеешь?- повернулся он к Нариману.- Помоги снять.
Колесо сняли, заменили камеру и поставили на место. Пока Нариман вытирал паклей руки, мальчишка достал из кабины хлеб, сало, пару луковиц и все разделил поровну.
- На, ешь! Бери, кто же от хлеба отказывается!
Мальчишки, усевшись рядом, вкусно захрустели сочным луком.
- Ты что, сам работаешь на этой машине?- спросил Нариман.
- Нет, бате помогаю. А ездить я умею, вот кончу семь классов, пойду на шофера экзамены сдавать. А ты откуда?
- Из детдома.
- И никого у тебя нет?
- Есть отец, а вот где, не знаю. Я был в оккупации, а потом нас освободили. Меня сюда привезли… Вот и разминулись мы с ним. Говорят, сегодня приходил в детдом майор, письмо от отца приносил, а меня не было.
- Где же ты был?
- Ходил эшелон с демобилизованными встречать.
- Постой, постой! Я тут видел какого-то майора. У него чемоданчик был в руках?
- Был, желтый такой.
- Ну, значит это он! Он все ходил спрашивал, кто на рудник, на новый, поедет.
- А куда он потом ушел?
- Уехал на «студебеккере». У них все машины там новенькие. Мы тоже с батей собираемся туда махнуть. А вон и батя идет. Ну, бывай, ищи своего майора на руднике! Все машины идут туда по этой дороге.
- А кто меня возьмет?
- Тебе и не надо никого просить, дойдешь до подъема, заберись на самую верхотуру - там все машины пешком идут, на какую захочешь, на ту и сядешь.
К обеду Нариман вернулся в детдом. Два дня он никуда не отлучался. Даже когда на стадионе играли две лучшие команды города, Нариман с книжкой в руках сидел на скамеечке возле ворот. Сидел добросовестно, с утра до вечера, даже старый молчаливый детдомовский сторож Кадыр-ага и тот не выдержал.
- Ты что, на старости кусок хлеба у меня хочешь отбить?
- Ну что вы, Кадыр-ага, нам хлеба теперь дают вот по такому куску три раза в день!
- Зачем же тогда сидишь тут?
- В понедельник майор приходил, а меня не было. Ребята сказали, что он письмо от отца привез…
- Майор, говоришь? Помню, был такой. Он даже сидел на этом самом месте…
- А вам он ничего не сказал?
- Говорил что-то про рудник, а что не помню. Когда я с базара шел, он уже сидел на машине, наверно, поехал на свой рудник.
Нариман чувствовал, что вот так, две недели, он ни за что не выдержит.
А что если самому съездить на рудник? Оставить записку и поехать. Он же не будет сидеть там целый месяц. Найдет майора, возьмет у него письмо - и назад. Это займет всего три дня, пусть его потом назначают дежурным по комнате хоть на целый месяц!
Вечером Нариман поделился своими планами с Серегой и Катей. План они одобрили.
Утром в тумбочке уже лежали три куска хлеба, три помидорины, спичечная коробка с солью и фляга, наполненная сладким чаем.
С флягой Нариман никогда не расставался. Флягу ему подарил отец. Когда они с мамой провожали его на фронт, он отстегнул ее от ремня и протянул сыну.
- Бери, только смотри, не теряй, вернусь с войны, проверю…
Побег был назначен на мертвый час. Когда все уснули, Нариман выбрался в открытое окно, добрался на четвереньках до забора, перелез и через час он был уже на повороте. Отсюда дорога круто уходила вверх. Две машины Нариман пропустил, чтобы посмотреть, откуда будет удобнее всего незаметно для шофера забраться в кузов.
Самым удобным местом оказалась дорога у валуна, который лежал на самой вершине подъема. Нариман залег за камень и стал ждать.
Прошла пустая полуторка, потом груженный досками ЗИС, прогрохотала телега, в которую был впряжен верблюд и наконец из-за поворота показался первый «студебеккер». Нариман высунул из-за укрытия голову, но тут же нырнул назад: в кузове сидели люди.
Следующая машина шла груженная большущими ящиками, поверх которых был наброшен брезент. Когда кузов поравнялся с камнем, Нариман выбрался из своего убежища, догнал машину и спокойно забрался под брезент. Под брезентом между ящиками были брошены связки комбинезонов, и Нариман блаженно растянулся на мягких упругих тюках.
Было жарко и душно. Изредка, когда машина подпрыгивала на ухабах, пространство между ящиками заполнялось едкой белой пылью, и тогда Нариман с головой зарывался в комбинезоны, чтобы сдержать кашель.
Нариман пополз ближе к слуховому стеклу - здесь было не так душно, главное видно все, что делается в кабине.
Устроившись поудобней, Нариман полез в карман за флягой - фляги не оказалось! Он обшарил все вокруг, заглянул в щели между ящиками, но фляги нигде не было.
- Ну, конечно, забыл! Забыл под валуном! Может, спрыгнуть и вернуться назад? Впрочем, никто ее там не заметит, буду возвращаться, подберу,- успокоил себя Нариман, достал кусок хлеба, помятые помидоры и принялся за обед. Он ел и не спускал глаз с шофера.
Шофер Нариману понравился. Правда, он был рыжий-рыжий, просто страшно рыжий. У них в группе тоже был один рыжий, все его называли «Блином». Правда, жадюга он был невозможный. Если ему тетка присылала посылку, он прятал ее в тумбочку и когда все забывали о ней,- доставал по одному румяные деревенские пироги и съедал их в кустах за углом.
Вот какой жадный, а рыжий, хотя Серега всегда говорил, что рыжие - самый добрый народ на земле. А этот наверно очень добрый, уж больно он рыжий, еще рыжее, чем Колька-Блин.
Машину рыжий вел осторожно. Перед каждой выбоинкой замедлял ход, а когда впереди лежала ровная гладкая дорога, он прибавлял скорость и низко опускал щиток, на обратной стороне которого была приклеена фотография, и Нариман видел только ноги, обутые в красивые белые туфельки.
«Наверно, его девушка,- подумал Нариман,- и, наверно, очень красивая, не станет же он улыбаться кому попало. Серега говорил, что рыжим всегда больше всех везет. Была же вон у нашего рыжего тетка, ни у кого в группе не было тетки, а у Кольки-Блина была».
Убаюканный песней мотора, Нариман задремал. Ему приснилось, что унесли желтый чемоданчик. Напрасно бежали они с майором: воры забрались в машину и исчезли. Адрес отца майор почему-то не помнил.
Нариман проснулся от резкого толчка. Машина стояла у самого края дороги. Мотор не работал, и слышно было, как рядом в арыке журчит вода. Рыжий выбрался из кабины, достал ведро, сделанное из большого куска камеры, и спустился к воде. Он долго возился возле арыка, фыркал, ухал, ахал и потом вырос вдруг перед радиатором, весь мокрый, довольный, словно в арыке текла не вода, а холодный душистый морс. Рыжий поднял капот, и Нариман ничего больше не видел, только вздрогнул, когда сверху на брезент громко плюхнулось ведро. .
