Читаем Огни Анютинска онлайн бесплатно

Огни Анютинска

I

Синие облака медленно тянулись по ярко-красному небу. Темно-

зеленая река текла вверх, на гору, на вершине которой росло одинокое

дерево кроной вниз. Вдаль уходила аллея, усыпанная осенней листвой.

«Леснинский, беги!», - кричал кто-то непонятно откуда, - «Беги скорей». И

Леснинский побежал по аллее. Небо вдруг стало черным, полил зеленый

дождь, а все деревья на аллее стали одно за другим превращаться в камни.

Стали слышны какие-то прерывистые сигналы, как будто звонок…

Это был звонок будильника. Странный сон довольно быстро

развеялся. Очередной подъем, который сегодня, почему-то, был довольно

легким. Хмурое утро встречало Леснинского незатейливым дождиком.

Сценарий этого утра явно был списан со вчерашнего. Кажется, вторник.

Леснинский посмотрел в календарь и, удостоверившись в истинности своего

предположения, зачеркнул предыдущий день жирной красной линией.

«Еще четыре дня до выходных», - подумал он. «А что выходные? Я их все

время так жду, как будто в них что-то прекрасное происходит. Я опять пойду

прогуляюсь по улицам, а потом опять сяду разгадывать кроссворды. Ну да,

еще по телевизору будут игру показывать, но ведь… Нет, это не то, совсем не

то! Раньше, бывало… Лет еще всего лишь семь назад. Было так интересно

смотреть эту телеигру, отгадывать вопросы, и это все как-то идеально

вписывалось в общую атмосферу выходного. И днем я так же ходил гулять

по ближайшим улицам, по тем же самым улицам, но ведь эти прогулки

были каждый раз как нечто безумно радостное и интересное. И я совсем не

замечал серости этого города, мне было все равно, что здесь много

«нельзя», меня это просто не волновало, было безразлично. Тогда тоже

были неприятности, но все они как-то быстро проходили, и меня снова

захватывал ритм идущих дней, довольно тяжелых будней, но зато

прекрасных выходных. А сейчас? Все превратилось в какую-то бесконечную

серую линию, серую дорогу с черными ямами. Будни, выходные… какая

разница?», - размышлял Леснинский, уставившись в стенку темно-

коричневого шкафа, который стоял здесь, наверное, уже полвека.

В комнате было темновато. Слева, ближе к окну, со стены свисали

порванные обои. Здесь было не очень приятно, но хотя бы тепло. А на улице

был холод. Но туда надо было идти. И не идти было невозможно. То есть

возможно, но тогда… а потом… а значит… и в итоге… нет, невозможно.

II

«Не хочу. Нет желания. Да и зачем? Зачем мне идти опять туда, на это

ненавистное мне учебное поприще, не приносящее ни радости, ни даже

финансовой прибыли. Когда закончишь, через несколько лет, потом… Да

что такое «потом»? Что это за будущее, о котором нам постоянно

напоминают, в которое нам дают обещания и которым же нас пугают? Да

нет его. Я вижу сегодня, я знаю вчера, я видел его в лицо. А завтра? Кто

такой этот загадочный завтра? Как он выглядит, каким он предстанет

передо мной? А ведь он может быть каким угодно».

Леснинский шел по дороге, вдыхая простывший осенний воздух. Не

морозный, как бывает глубокой зимой, а всего лишь немного простывший.

С березы сорвался желтый листок, словно страница чьего-то дневника,

пожелтевшая от старости, найденная на чердаке заброшенного дома, и еще

никем не прочитанная.

«С самого детства нас окружает много «нельзя». Это нельзя. То

нельзя. Сюда нельзя. Никуда нельзя. Ничего нельзя. А ведь все эти запреты

только порождают… в детстве – любопытство, а позже – протест, энергию

сопротивления. Да, иногда под влиянием этого сопротивления рождаются

произведения искусства или совершаются подвиги. Но когда оно слишком,

слишком большое, как сейчас – оно может породить только раздражение и

ненависть. И почему-то эти «нельзя», хоть в детстве их было больше, тогда

не так были заметны…». Леснинский, надо сказать, мог часами думать или

говорить об одном и том же, если тема его интересовала или сильно

тревожила, и это одно и то же ему совершенно не надоедало. Но,

естественно, надоедало это собеседникам, коих было очень немного. Чтобы

всем не надоесть вконец, увидев кислые лица слушателей, которые

мимикой пытались передать ему слово «зануда», из соображений приличия

не произнося его вслух, Леснинскому приходилось прекращать разговор.

Затыкать себе рот тряпочкой, синей такой в клеточку, с белой каймой.

Шутка. Просто приходилось подолгу молчать. Леснинский особо не

обижался на них, понимая, что слушать такой заунывный монолог часами

невероятно скучно. Но это не отбивало необходимости выговориться. Нет,

не просто рассказать или поделиться с кем-то, а именно выговориться,

преобразовать энергию сопротивления в энергию речи.

В глубоких раздумьях как-то незаметно прошла дорога. Вот уже холл

учебного заведения, где предстояло в очередной раз провести часов пять-

шесть, слушая скучноватые лекции, параллельно рисуя в тетради цветочки,

портреты симпатичных девушек и сочиняя стихи.

Нет, учеба не была для Леснинского совершеннейшим адом: порой

были в ней интересные моменты, но редко. И утомляли в первую очередь не

лекции, на которых можно было просто слушать или, если уж становилось

скучно совсем, заниматься посторонними делами в тетради, а бесконечные

задания, над которыми приходилось корпеть по приходе домой уже совсем

без интереса. С этими заданиями невозможно было расправиться быстро,

как с монотонной, но простой работой: истратить на нее последние остатки

энергии, но зато больше о ней не вспоминать. Заданий было не так уж

много, и специалисту в этой сфере сделать их было бы ничуть не сложнее,

чем сложить два однозначных числа. Но Леснинскому задания давались

нелегко; иногда он мог целый час сидеть, уставившись в учебник или

тетрадь, и думать о чем-то своем. Но даже все эти назойливые задания

можно было бы посчитать небольшой неприятностью, если бы не

накопилось так много разочарований. Разочарование! Какое знакомое и, в

то же время, интересное слово. Можно разочароваться в одном человеке

после разговора с ним, в одном городе после поездки туда, в одном товаре

после его покупки… Но такие, одиночные, локальные разочарования иногда

могут быть просто черными точками на общем фоне, не особо на нем

заметными. Как маленькая соринка на объективе, оставившая темный

пиксель на фотографии, но не испортившая эту фотографию напрочь. Но

таких, казалось бы, небольших разочарований, может накопиться

бесконечное множество, и тогда весь общий фон становится серым. А потом

черным. Конечно, не всегда все бывает настолько грустно, но в случае с

Леснинским получилось именно так.

III

Все мы – пришельцы из разных миров. Как бы странно это ни

звучало, но, когда человек рождается, он не всегда попадает в свой мир.

Этих миров так много, и все они очень разные, и порой человека может

занести очень далеко от его родного мира.

Леснинский явно родился не в своем мире. Всю жизнь он прожил в

городе Мерзкособачинске, в одном из таких миров. Конечно, когда человек

рождается в определенном мире, он к нему привыкает, и ему кажется, что

какой этот мир есть, такой вроде и должен быть… А как еще может быть по-

другому? Вот и Леснинский вроде бы привык к этому миру. Но все же

многое в нем ему казалось странным. Даже не странным, а, скорее,

несправедливым и каким-то негуманным. В свою очередь местным

жителям, для которых этот мир был более близким, которые при рождении

попали в свой мир, странным казался сам Леснинский. Он производил

впечатление какого-то иноземца: одевался не по здешней моде, слушал

музыку, которая здесь считалась безвкусицей, всегда ходил особняком. Если

с ним кто-то пытался заговорить по-доброму, он охотно вступал в разговор,

но сам первым почти никогда разговоров ни с кем не заводил. Он не питал к

окружающим людям изначально какой-либо злобы, если те не делали ему

подлостей первыми, но был довольно недоверчив к незнакомцам. Хотя

недоверчивостью он стал отличаться последние несколько лет, и это

неспроста… Еще лет пять-шесть назад он мог поверить на слово первому

встречному, и таким образом не раз был обманут. Но утратил доверие к

этому миру окончательно он не из-за этих небольших обманов, а из-за

одного, последнего, но очень большого и подлого.

Тем временем начался очередной учебный день. Леснинский прошел

шумный холл, в котором толпилось много народу, затем, миновав коридор,

зашел в аудиторию и сел за ближайшую свободную парту. Сел как в

электричку, не как долгожданный гость или, наоборот, явившийся не к

месту, а просто как один из многих, как обычно, как всегда…

Началась пара. Лекция обещала быть довольно заунывной. Точнее,

непонятной. Она была бы интересной, если бы Леснинский хоть что-то

понимал. Но понимал хоть что-то в этом предмете он только первые два

занятия. На третьем он понимать перестал, и лекции по этому предмету

превратились в очередные часы для рисования, сочинительства и

размышления. Леснинский уже заготовил очередной чистый лист тетради.

Началась перекличка:

- Аланин!

- Здесь!

- Беляков!

- Здесь!

…

За соседней партой сидела девушка, которая была Леснинскому очень

симпатична. Блондинка среднего роста с длинными волосами, волнами

нежности струящимися на плечи, небесно-голубыми глазами и до

невозможности милым, завораживающим взглядом. Таким взглядом

можно остановить скоростной поезд, оживить мертвеца или сразить

наповал всех в радиусе ста десяти километров. Она была прекрасна.

Леснинский никогда так сильно не чувствовал одиночества, как в те

моменты, когда любовался ею. Она была так близка, но в то же время так

недоступна. «Недосягаема… Не сто процентов, а двести, нам невозможно

быть с тобой вместе», - вспоминались слова из известной песни группы

«Игра слов». Леснинский мысленно уже давно покинул аудиторию, он

гулял с ней на закате по весенней аллее, утопающей в цветах сирени… Там,

далеко, в мечтах. Засмотрелся на Аню. Ну, с кем не бывает.

- Кнопочкин!

[нет ответа]

- Кнопочкин!!!

- Здесь!

В этот момент Леснинский мысленно произнес длинную тираду:

«Так, уважаемый преподаватель! Во-первых, не называй меня этой

фамилией! Если она записана у меня в паспорте и в твоем журнале, это не

значит, что она меня не раздражает! Во-вторых, не мешай мне любоваться

моей девушкой, точнее девушкой моей мечты. Я уже собирался стихи ей

посвятить, а ты тут со своей перекличкой вмешался не вовремя!»

- Что, Кнопочкин, опять замечтался? Ты что за контрольную

получил?

- Три с минусом…

- Это я тебя пожалел еще, надо было тебе два ставить и к экзамену не

допускать! Ты ведь ничего не знаешь! Вы (к счастью для Леснинского,

теперь преподаватель обращался уже ко всей группе: когда ругают всех

одновременно, кажется, как будто не ругают никого) учиться не хотите, вы

сидите целыми днями за компьютером! Вылетите из ВУЗа, сразу пойдете

служить!

«Да если б не ваш поганый военкомат, я бы вообще здесь не сидел!» -

мысленно ответил ему Леснинский.

«Да, я, конечно, его понимаю. Ему обидно, что он рассказывает, а его

никто не слушает. И мне бы было обидно. Но, если бы все было так

очевидно, я бы просто-напросто не поступал сюда. И этого конфликта

вообще бы не возникло. Я попал сюда не совсем по своей воле… То есть нет,

конечно, никто меня сюда не гнал, я пришел сюда сам, но пришел

вынужденно: иначе бы не я пришел, а меня бы отвели, и не сюда, а в

гораздо более неприятное место, и не с ежедневным возвращением домой

после рабочего дня, а без такового. Меня привел сюда военкомат, и только

он. Просто, сначала я думал, что мне понравится, что я втянусь в этот

учебный процесс, но нет, все пошло не так. Но, к сожалению, уйти я отсюда

не могу: после этого через несколько месяцев из меня сделают раба». И

Леснинского захлестнула волна уже совсем других мыслей, нежели те,

которые владели им до разговора с преподавателем. Мысли об Аннушке,

хоть и были очень грустными и мучительными оттого, что любовь была

абсолютно безответной, все же имели и приятный, сладостно-лирический

оттенок. Мысли же о системе призывного рабства не вызывали ничего,

кроме ненависти и отвращения.

Эта и две остальные пары прошли как обычно, без каких-либо

происшествий, не считая того, которое уже было во время переклички.

Преподаватель вещал, Леснинский рисовал, листья падали, закат

приближался. День обещал вскоре закончиться, и свое обещание он

исполнил. «Семнадцать десять, как же я люблю тебя! – воскликнул в

мыслях Леснинский, - когда ты наступаешь, я могу идти домой».

Леснинский накинул свою бессменную бежевую куртку и отправился

восвояси.

И еще предстояло три таких же дня, а потом серые, пустые,

бестолковые выходные, а после этого снова, и все по кругу, и из этого круга

не вырваться. Нет, так больше невозможно, не-воз-мож-но…

IV

Так шли дни за днями. Леснинский устал. Но причиной этой

усталости была не столько ежедневная учеба и назойливые задания,

сколько все вместе, общая атмосфера этого мира. Не прекращающееся ни на

секунду одиночество, тревога, отсутствие какого-либо стимула на

горизонте… Леснинский все отчетливее осознавал, что этот мир – не его. Он

здесь родился, жил всегда, но тот, близкий ему мир, где-то далеко, и туда

надо переселяться срочно… но где он?

Вот и прошла еще одна неделя, наступил еще один вторник,

подведший окончательную, жирную черту красной ручкой.

Леснинский учился во вторую смену, и поэтому мог спать допоздна.

Этим утром его разбудил дверной звонок, пронзительный и мучительный.

Он раздался за пять минут до того, как должен был зазвонить будильник.

Не подозревая какой-либо опасности, Леснинский поспешил открыть дверь.

«Наверное, соседка опять зашла попросить соли», - подумал Леснинский.

Вместо соседки с пустой баночкой из-под соли, за дверью стояли два

человека. Один пожилой, в грязно-зеленой форме с погонами, другой

молодой, явно новоиспеченный работник местной милиции.

- Здравствуйте, - начал довольно спокойным и не внушающим страха

голосом говорить тот, что в военной форме, - ваша фамилия Кнопочкин?

- Да…

- Вам необходимо пройти в военкомат для…