Читаем Таврический сад онлайн бесплатно
Таврический сад
В восьмую книгу берлинского поэта, переводчика и прозаика Норы Гайдуковой вошли рассказы, посвященные отдельным периодам жизни автора. С большим вниманием к деталям и чувством юмора автор повествует о жизни в Санкт-Петербурге, Берлине, Нью-Йорке и испанской деревушке Мар-и-Соль.Герои книги – маленькие люди, живущие в сложном многообразном современном мире, счастливые и несчастливые, но каждый достоин внимания и сочувствия автора. Потому что, как сказал Великий Рабби Нахман из Бреслау: «Весь мир – очень узкий мост, и главное – не бояться».
Проза / Современная проза / Современная русская литератураЭта книга об эклектике бытия, эклектике Санкт-Петербурга, словно вынырнувшего из свинцовых советских туч в новое время. Но прежде всего о любви, ибо невозможно чувствовать и передать то, что не оживает внутри, болезненно и радостно произрастая. В сборнике сказано о многих городах и весях, но история жизни автора началась здесь, в городе Петра Великого, куда, причудливо сплетаясь, возвращаются память и воображение. Некоторые рассказы автора автобиографичны, другие повествуют об авторе в третьем лице, и наконец, представлены миниатюры о других людях, перед нами предстает целый калейдоскоп судеб. Некоторые истории заканчиваются печально, например акварельные повествования о жителях многонационального испанского городка Мар-и-Соль на берегу Средиземного моря, словно впитавшего солоноватыми волнами биографии людей, посетивших этот мир ради того, чтобы поделиться с нами улыбкой. «Есть такие люди, вокруг которых всегда видишь свет. Это редко бывает и запоминается надолго. От чего это зависит, никто не знает. Карма или, там, аура, не важно, как назвать. Именно таким человеком была Бегония». Думается, авторское сострадание, не намеренно декларативное, но разлитое в деталях и полутонах настроения, передает многое. Жизнь «маленького человека», а таким оказывается всякий человек перед судьбой, волнует автора, это жизнь с провалами и благодарением за прожитые годы. Но все началось с Ленинграда, Санкт-Петербурга, его непреходящего мифа, в который так легко попасть и столь трудно из него выйти. «Мама и папа девочки были врачи, а время было темное – 1953 год, когда уже ходили по домам какие-то люди в штатском и составляли списки евреев, а к ним относились все родственники девочки, да и сама девочка. Не только евреи, да еще врачи». Городской быт, перелом времени, о котором трудно рассказать, если его не пережил, тоска по иному бытию среди коммунального быта – все это красочно и с оттенками описано в большой главе Норы Гайдуковой, посвященной детству и юности.
Старый еврейский портной, бежавший от нацизма, шьет пальто семнадцатилетней Любе, вкладывая в работу себя без остатка. Словно повторилась гоголевская история о шинели, где жертвой служения красоте стал не заказчик, но портной.
«Мы принесли пальто домой, и я даже вставала ночью посмотреть на него и постоять перед зеркалом. Это был верх портновского мастерства настоящей польской довоенной школы, так безупречно были сделаны все швы и отделка, а эти огромные пуговицы в два ряда – это было просто чудо.
На следующий день я пришла из университета и застала маму заплаканной.
– Что случилось? – спросила я. – Кто-то заболел?
– Нет, Любочка, сегодня ночью Шломо умер. От счастья. Он так долго ждал этого, что сердце не выдержало.
– Бедный Шломо, значит, мое пальто было его последней работой, и он вложил в него всю душу?
– Выходит, что так, это пальто должно сделать тебя счастливой, – сказала мама и обняла меня».
Петербург наполняют почти живые призраки минувшей жизни, и новые поколения, плохо понимающие ту сложную действительность, среди которой довелось жить автору, где жизнь человека почти ничего не стоила, надо было стоять в очередях за дефицитом или рыскать в его поисках, опасаться ненадежных ушей. Это были два мира – общечеловеческий и номенклатурный, специально разделяемый, но иногда соприкасающийся и приводящий в действие некий незапланированный механизм зависти и отторжения. Что уж говорить о ставшей почти общественной традиции все заливать спиртным – как в дружеском кругу, так и по официальному поводу. Все это – под маской дивного и ужасного города, мечты Петра Великого: «И эта пустая огромная роскошная синагога, и серо-оранжевая псевдо-Мариинка, и забранные в полиэтилен монстры домов, и нескончаемые толпы возбужденных туристов, жадно поедающих остатки Белых Ночей – все это образует Вечный Петербург, из которого никогда не уйдут Гоголь и Достоевский, вечно будет бродить сошедший с ума Евгений в обнимку с Германом и Акакием Акакиевичем. Наверное, для этого он и создан, как воплощение больного воображения Великого Фантазера Петра Первого».
Автор по специальности градостроитель, возможно, это способствовало точным и объемным зарисовкам и жизни, и быта европейцев и американцев, ленинградцев и жителей просторов нашей страны. Вот новелла «Ночные гонки», о преступлении и наказании, о беспечных и жестоких молодых людях, сбивших джип пожилого еврея и скрывшихся с места происшествия:
«Начнем с виновников. Это Надир Б. и Рихард В. – говоря современным русским языком, в котором и от русского-то остались междометия и тире, – мажоры.
Владелец белой «Ауди» ценой больше ста тысяч евро Надир Б., 22 лет, принадлежит к одной из влиятельных арабских фамилий, проживающих в Берлине и насчитывающих сотни членов. На вопрос к его отцу, почему сынок владеет такой дорогой машиной, папа ответил, что сыну «удалось сэкономить деньги». Что это за заработки, с которых он так хорошо сэкономил, мы, вероятно, никогда не узнаем. Справедливости ради, заметим, что молодые «гонщики» сразу же после аварии угодили в тюрьму предварительного заключения.
Формулировка предъявленного обвинения трижды менялась. Им вменялось не только неумышленное убийство и нарушение правил дорожного движения. Выяснилось также, что они проявили полное равнодушие к своей жертве, даже не пытаясь прийти на помощь к несчастному. Это в Германии очень важный момент…
…Мойша, превратившийся в Ангела Возмездия, витал под потолком зала суда и удовлетворенно помахивал крыльями».
Автор подводит нас к самостоятельным размышлениям о праве на ошибку, о возмездии и покаянии. Без самостоятельной работы над собой самые благи идеи извне не дадут плодов. Так и писательское ремесло и мастерство не придут без поиска истины. Маленькой девочке Любе повезло – ее окружают люди, которые, если не задумываются о совершенстве, то живут мыслью о добре и благе, не требуя наград за труды. Ибо внутренняя свобода и право на поступок – дар, обретенный не только благодаря, но и вопреки многим вещам. Так и Санкт-Петербург, открытый стихиям и ветрам, не сдается духовно, пусть носители его духа физически далеки, они продолжают участвовать в его созидании во времени и пространстве: «Но они ни в какую не вписываются в интерьер этого безумного города, который никогда не будет религиозным: ни христианским, ни иудейским, ни еще каким-нибудь. Он будет воплощением свободного человеческого духа и творческого полета воображения, которому нет предела».
Последуем за автором ради открытия в самих себе новых граней и оттенков. Ради того, чтобы избавиться от клише и предубеждений. Сегодня родной город для Норы Гайдуковой не только Петербург, но и Берлин, открывающий свое очарование: «“Берлинцы неприветливые и бесцеремонные. Берлин отталкивающий, шумный, грязный и серый. Но мне жаль людей, которым не удается здесь поселиться“. Теперь мне удалось, и это мой новый любимый город, после Питера, конечно».
В старом доме на улице Войнова, ныне Шпалерной, в семейной коммуналке родилась девочка. Папа захотел назвать ее Норой, но бабушка сочла это имя совершенно нееврейским и попросила в еврейских книгах при Большой хоральной синагоге, где девочку тоже зарегистрировали, записать хотя бы еще еврейское имя Либэ, то есть Люба. С тех пор девочка иногда чувствует себя Норой, а иногда Любой, по настроению.
Она выскочила на свет так быстро, что пуповина обвилась вокруг шейки. Так что девочка могла задохнуться и погибнуть. Но маленькая ручка на горле не давала пуповине ее задушить. Это как будто было случайно, но врачи, подоспевшие на помощь, удивились. Пуповину обрезали – и девочка громко энергично закричала. Но на ручке так и осталось на всю жизнь синее пятно.
Через два месяца в той же квартире родился у другой пары мальчик, Фима.
Мама и папа девочки были врачи, а время было темное – 1953 год, когда уже ходили по домам какие-то люди в штатском и составляли списки евреев, а к ним относились все родственники девочки, да и сама девочка. Не только евреи, да еще врачи. Очень тревожное было время. Но Люба и Фима этого не понимали, они сидели в одной кроватке и наперебой кашляли, у них был коклюш. Мамы и папы, бабушки и дедушки были на работе, а дома оставалась только прабабушка Басенька – маленькая чистенькая старушка, похожая на белую мышку. У нее была кошерная кухня: все ложечки и вилочки, все кастрюльки стояли отдельно мясные и отдельно молочные. Прабабушка родилась очень давно, поэтому она никогда не работала, а как тогда было принято, занималась кухней и детьми. Делала
– Это тебе, Любочка!
Так Люба ее и запомнила, свою любимую бабушку Басеньку: за окном солнце и сверкающая льдом и снегом Нева, и перед ней стоит маленькая чистенькая старушка, фея ее детства с маленьким блюдечком в руке, на котором лежит бутербродик с селедкой.
В нашей семейной коммуналке на Шпалерной улице в Ленинграде родилось двое маленьких детей. Сначала я, потом мой кузен Фима, на два месяца позже меня.
Для нас это было большое везение – было с кем играть и общаться.
Для родителей тоже неплохо – дети вместе и меньше надоедают.
Тем более, что в три года мы оба уже умели читать, что очень облегчало жизнь взрослых. Поскольку телевизоров тогда в Питере и близко не было, не говоря уже о смартфонах, многим взрослым приходилось мучиться и изобретать способы общения и увеселения своих чад. Нас учили читать чуть не с рождения, справедливо полагая, что книги отвлекают от вредных шалостей и читающие дети не орут, а сидят тихо. Фимку учили еще и музыке, а меня танцам. Но главное, чего добивались все наши родители – знание иностранных языков. Про английский тогда еще не знали, что он самый главный, нас учили немецкому.
Происходило это в большой прихожей, где стоял огромный письменный стол из карельской березы, покрытый зеленым сукном.
Настоящий
Нас с Фимой сажали рядом за этот прекрасный стол (он потом мне достался, и я его за семьсот евро продала) – и начинались пытки.
Руководителем занятий был мой папа. Насчет него Ефим сказал мне лет через сорок, что он его всегда очень боялся.
Откуда-то из старинного книжного шкафа со львами (тоже мне достался, продала за тысячу евро) папа вынимал толстенную старую книгу – это были сказки братьев Гримм. Самое потрясающее заключалось в том, что сказки были написаны еще и готическим шрифтом, который многие немцы с трудом разбирают.
Есть фотография: сидим мы с Фимкой – и эта ужасная книга перед нами. Мало того, что сказочки братьев Гримм вообще не для слабонервных, типа «Родителям стало нечего есть и они решили увести детей в лес, на съедение волкам…» – довольно милая история, если вдуматься, уголовно наказуемая. Но нам тогда было не до философии и размышлений о немецком характере. Нас читать этот ужас заставляли. Фимка был ребенок одаренный, намного способнее меня, хотя его отцу было пятьдесят, когда он родился, а моему только двадцать пять.
Фимка кончил математический факультет университета и съехал в Америку, в Бостон, где в какой-то загадочной фирме по изучению компьютеров зарабатывал двадцать тысяч долларов в месяц.
Но это потом, а пока мы сидим над книгой и мучаемся. Эти замысловатые значки вызывали у меня ужас, даже одаренному Фимке, который в три года уже на скрипке играл, они не нравились.
Точно помню: у меня слезы капали на этих братьев Гримм. Как чувствовала, к чему это приведет.
Вот теперь я в Германии уже двадцать лет живу, да еще с немцем, и целый день по-немецки говорить должна.
Правильно говорят: кто чего боится, то с ним и случится. А готический шрифт я начисто забыла. Зря папа старался, хотя, может быть, где-то в глубинах подсознания бродят детки из сказок братьев Гримм дремучими тюрингскими лесами.
Улица Войнова, ныне Шпалерная, где я родилась, никогда не была уютной и приятной. Она казалась мне мрачной и пустынной, там не было ни одного кустика или деревца. Хотя я не знала, конечно, что громадное серое здание в конце улицы – это ГПУ, или «Большой дом», за глухими стенами которого творились какие-то страшные вещи.
Пока я не ходила в детский сад, мною занимались няни. Родители были вечно на работе. Тогда ведь полагался всего один выходной. Мама работала врачом скорой помощи, посменно, так что я ее редко видела. Папа писал диссертацию по физиологии и пропадал среди своих лягушек и крыс в медицинском университете. Помню двух совершенно непохожих дам, приставленных ко мне на довольно долгое время. Одна была деревенская девушка Галя, цветущая полногрудая блондинка с русой косой, взятая из деревни и мечтавшая выйти в Питере замуж. Она водила меня гулять на набережную Невы напротив тюрьмы «Кресты». Я не знала, что это тюрьма, и красивые старинные здания красного кирпича представлялись мне старинными замками. Набережная не была еще оправлена в гранит, я сидела около воды и играла в песок своими формочками и лопаточками. Галя в это время флиртовала с солдатами, назначавшими ей там свидания. Она рассказывала, что я ее дочка от китайского студента, который ее бросил и уехал в Китай. Мои слегка раскосые глаза и стрижка каре с прямой челкой и правда выглядели по-восточному. Я все это слышала, но никак не вмешивалась в Галину личную жизнь. Пусть человек найдет свое счастье. В конце концов, Галя была уволена из-за частых свиданий с неизвестными мужчинами и заигрываний с моим папой, проявлявшим к ней какой-то мужской интерес. Или мама, замученная своей скорой помощью, так думала.
