Читаем Клочок земли онлайн бесплатно

Перевод Н. Ветошкиной

Маленький Эруа зарыл в грязь босые ноги и оперся о холодную чугунную ограду. Из пивной напротив доносился гул голосов и по временам взрывы смеха. Эруа смотрел, как в пивную входили посетители: лесорубы в коричневых кожаных куртках и темно-синих рабочих брюках; маорийцы в фуфайках — животы выпирали у них из-под поясов, подбитые гвоздями сапоги стучали о порог; худые прыщавые подростки, курившие сигареты и смачно ругавшиеся с таким развязным видом, словно они были здесь завсегдатаями, но он-то знал, что они только-только со школьной скамьи.

Возле пивной крутились и другие ребята из его школы, но с Эруа они не заговаривали. Они знали, почему ему приходится каждый вечер проводить у дверей пивной. Его обязанностью было следить за отцом, сумеет ли он пьяный добраться до дому, а если нет — бежать и искать такси. И даже когда отец бывал не слишком пьян, Эруа все равно приходилось помогать ему: мальчик шел впереди и расчищал путь в толпе, что собиралась возле кинотеатра и у витрины аптеки — поглазеть на выставленные там фотографии. Иногда ему приходилось тащить тяжелый пакет с бутылками, чтобы отец не уронил его и не разбил о тротуар. Это бывало уже не раз, и Эруа в таких случаях стоял и беспомощно смотрел, как пиво длинными коричневыми струйками стекает в канаву, как пузырится пена, переливаясь через осколки, и превращается в огромную губку, с виду похожую на растаявшую шоколадную конфету.

Эруа было противно стоять вот так возле пивной. Прохожие бросали на него какие-то странные, насмешливые взгляды. Некоторые даже здоровались с ним, хотя он никогда раньше этих людей не видел и не знал, откуда они. Иногда кто-нибудь вставал из-за столика, выходил из пивной и поручал ему сбегать в кафе за табаком. Это уже было лучше: денег, которые ему давали, обычно хватало и на мороженое. А то один раз какой-то пьяный дал ему полкроны и пытался уговорить его поехать с ним покататься на машине, но Эруа не согласился — ему не понравилось, как тот себя держал. Как-то пожилая дама дала ему яблоко, когда он поднял покупку, которую она обронила, сумел догнать ее в толпе и вернуть ей подобранный пакет.

Однажды вечером он, промерзший и голодный, зашел в пирожковую на углу, чтобы погреться возле теплых тарелок. Два прилично одетых парня прервали свою беседу и, оглядев Эруа с ног до головы, попытались заставить его разговориться.

— Что ты тут делаешь, сынок? Хочешь чего-нибудь поесть? Сколько тебе лет — восемь, девять?

Он им ничего не ответил, и они, наверное, решили, что он немой. Тогда один из них — рыжий, упитанный, самодовольный детина — сказал:

— Не пора ли тебе домой, к маме чай пить? — Вопрос этот на минуту поставил его в тупик — ведь он думал, что все знают.

— Моя мама умерла, — сказал он им.

Парни разинули рты, так что стали видны наполовину прожеванные пирожки. Вид у них был совсем ошарашенный, будто он их обругал.

Как бы ему хотелось, чтобы ребята из его класса не вертелись возле пивной. Они обычно ждали, чем все дело кончится, и на другой день в школе издевались над ним:

— Ну как сегодня твой пьяный старикашка себя чувствует?

— Его отец вчера вечером напился так, что еле на ногах стоял.

Эруа больше всего боялся, что об этом узнает учитель.

В пивной прозвонил звонок к закрытию, и посетители, шатаясь, стали выходить оттуда с бочонками, бутылями и пакетами в руках — некоторые грузили все это в свои машины. Нетвердо держась на ногах, они собирались группами возле входа и, сплевывая на тротуар, громко спорили о лошадиных статях. Большинство кличек было Эруа знакомо. Он так часто слышал, как отец обсуждал с приятелями достоинства лошадей, что мог даже сказать, какие из них скаковые, а какие рысистые.

— Пошли, сынок.

Это был его отец. Под мышкой он держал картонную коробку с полдюжиной бутылок. Его сопровождал какой-то приятель.

Протиснувшись сквозь толпу поздних покупателей, они пошли по переулку и свернули на свою улицу. Отец разговаривал с приятелем о каком-то событии, случившемся в этот день на заводе; речь их пересыпалась ругательствами.

— Я сказал Джонни напрямик, взял да и выложил: «Тоже мне делегат… я бы тебе сказал, кто ты такой…»

Эруа радовался, что сегодня ему не надо тащить тяжелый пакет. Они подошли к тому месту, где отец несколько дней назад уронил коробку с бутылками, и Эруа сошел с тротуара, чтобы не напороться босой ногой на осколки стекла.

— Эй, парень, куда тебя несет? Машина задавит!

Эруа первым вошел в дом и включил свет. В кухне стоял удушливый запах от давно замоченного белья, скамья была вся загромождена немытыми тарелками и объедками, на столе вместо скатерти лежала засаленная газета.

Отец поставил бутылки на середину стола, и Эруа вынул из буфета два стакана и штопор. Не дожидаясь, пока ему скажут, он достал хлеб и сделал сэндвичи с джемом и арахисовым маслом. Тарелку с сэндвичами он поставил на стол рядом с пивом.

— Где эти слизняки?

— В чулане.

— Поди принеси их.

Он вылил воду из таза, в котором плавали мидии, очистил раковины от водорослей, вымыл их под краном и отнес на кухню. Затем свернул жгутом газету, чтобы разжечь огонь в печке, но отец сказал:

— К черту печку! Вскипяти электрический чайник, обвари их кипятком, мы и так съедим.

Пока Эруа возился с чайником, приятель отца включил радиоприемник.

— Последние новости… — проговорил диктор.

— К черту новости, поищи-ка музыку.

Он стал крутить рычаг настройки, пока наконец не напал на джазовую музыку. Мужчины стали притопывать ногами в такт навязчивому ритму. Эруа еще раньше заметил у отца одну странную особенность: когда они бывали с ним дома вдвоем и Эруа ловил по радио музыку, отец вечно рычал на него, требуя выключить приемник. Но когда являлся кто-нибудь посторонний, он всегда делал вид, что музыка доставляет ему удовольствие. Может, так оно и было на самом деле. Может, ему нравилась музыка только тогда, когда он бывал слегка навеселе во взрослой компании.

Эруа обдал мидии кипятком; раковины треснули и раскрылись настолько, что в щель можно было просунуть лезвие ножа. Он взял из буфета нож для мидий и сел за стол, мечтая поскорее приступить к еде. Но отец приказал:

— Давай еще хлеба.

Когда Эруа нарезал хлеб, намазал куски маслом и поставил сэндвичи на стол, половина мидий успела уже исчезнуть. Он схватил самую большую из тех, что остались, раскрыл створки раковины и высосал из нее сок. Черт возьми, как он голоден! Отец дал ему с утра полкроны на завтрак в школе, но он истратил их на леденцы и плиточку шоколада. Денег еще хватило на пакетик хрустящего картофеля, который он съел после уроков, но сытости он не почувствовал.

— Чаю хочешь, Джек?

— К черту чай! — Приятель полез во внутренний карман пиджака и извлек оттуда полбутылки виски.

При виде виски мальчик совсем пал духом. Когда отец пил пиво, Эруа знал, чего от него можно ждать, но когда тот пил виски, или джин, или еще что-нибудь из этих фасонистых бутылок, которые потом даже сдать нельзя было, трудно было заранее предвидеть, что может случиться. Эруа соскользнул со стула и тихонько вышел через черный ход во двор.

На дворе подморозило, холод пронизывал насквозь, и изо рта шли клубы пара, совсем как бывало, когда он учился курить. Он пересек улицу и остановился у фонаря, раздумывая, что ему теперь делать. Люди выставляли за дверь молочные бидоны — он слышал оловянное позвякивание монет. Вдоль улицы светились окна домов, и ему очень хотелось посмотреть, как живут там внутри люди, но шторы на всех окнах были плотно задернуты. Мимо проехала машина с шумной компанией, фары ярко осветили деревья у дороги.

Дверь дома Эдди Капы открылась, и его отец, огромный темноволосый мужчина, показался в полосе света.

— Что там такое? — раздался изнутри женский голос. — Кажется, прогудело такси.

— Такси? А кто заказывал такси?

Дверь закрылась, и Эруа так и не узнал, кто же заказывал такси. По вечерам на улице всегда так: собираешь какие-то обрывки чужих жизней.

Проехал велосипед; здоровый парень вез на раме девушку. «Здравствуйте! — сказал про себя Эруа. — Перси и Мона покатили в кино».

Он побрел дальше к магазинам и стал разглядывать освещенные витрины. Ничего нового тут для него не было. Он видел эти витрины столько раз, столько вечеров подряд, что знал наизусть все, что там выставлено; он даже знал, сколько мертвых мух валялось на дне составленных рядами пустых консервных банок в окне бакалейного магазина, иногда он даже пересчитывал этих мух, чтобы проверить, не прибавилось ли новых.

Он смотрел на афиши кинотеатра, и ему очень хотелось разобрать, что там написано. Однако он знал, какой фильм идет сегодня вечером, и не имел особого желания его смотреть. Кто-то в школе ему сказал, что это фильм, где целуются, а ему такие не нравились. Ему нравились фильмы про войну и ковбойские фильмы и всякие другие, лишь бы они были цветные. Главное, в кинозале было тепло и уютно, да и как же иначе, когда там всегда работало отопление и всюду были люди.

Он остановился возле магазинчика, где торговали рыбой и жареным картофелем, и втянул в себя опьяняющий приятный запах. Это снова напомнило ему, что он голоден. Однажды он увидел возле этого магазина пьяного — тот стоял, опершись о перила, ограждавшие витрину, уронив голову на грудь, широко расставив ноги. Пакет с рыбой и жареным картофелем валялся рядом на земле. Эруа схватил пакет, убежал за угол и там съел содержимое; рыба была вкусная, хотя и не такая горячая, как он любил.

Вдоль улицы гулял холодный ветер. Эруа весь дрожал, по коже у него пошли мурашки. Как жаль, что он забыл надеть свитер. Ему хотелось зайти в пирожковую и погреться, но в эти вечерние часы, особенно по пятницам, там всегда переполнено, к горячим тарелкам не пробиться. Он немного потолкался возле кафе, наблюдая, как посетители уничтожают сэндвичи с крутыми яйцами и запивают их чаем. Никто не обращал на него никакого внимания. А ведь было время, когда они с интересом разглядывали его, иногда даже задавали ему вопросы; но это время прошло, теперь все к нему привыкли, и это очень хорошо — ему надоело, что его все вечно разглядывают. Группа парней проигрывала на радиоле последние новинки. Эруа прослушал две пластинки, которые ему особенно понравились, а потом кто-то поставил скучную, и он поплелся дальше.

Выйдя из кафе и очутившись на углу улицы, он стал думать, где он еще не побывал. Нет, он побывал везде. Кроме как домой, больше идти ему некуда.

Он прошел по переулку до железнодорожной линии, втайне надеясь, что в этот последний момент, может, что-нибудь да произойдет: драка, пожар, автомобильная катастрофа — что-нибудь такое, что отсрочит его возвращение домой. Он ждал, стоя под уличным фонарем, прислушиваясь, но все было тихо, только где-то в конце улицы в одном из домов шумела веселая пирушка.

Проходя мимо дома Ребекки Уайхейп, он остановился и заглянул в окно. Ему нравилась Ребекка. В школе она всегда давала ему карандаш, когда у него не было своего, а иногда помогала разбирать трудные слова в учебнике. Больше всего, однако, ему нравилось в ней то, что она никогда не насмехалась над ним. На окнах Уайхейпов не было штор, занавеси были белые, прозрачные, так что он без труда мог разглядеть все, что происходит внутри. В комнате сидел сам мистер Уайхейп, крупный мужчина, и читал газету; миссис Уайхейп заплетала косы одной из старших девочек, а малыши сидели за столом и рисовали. Ребекка читала какой-то комикс; под лампой волосы ее ярко блестели. Ноги мистера Уайхейпа покоились на ящике для дров, стоявшем перед камином, — значит, огонь в камине горел.

Эруа так хотелось войти к ним и посидеть в тепле, поговорить с ними, повозиться на полу, пошутить и посмеяться вместе со всеми.

Из-за угла выскочила машина, осветив его фарами с ног до головы. Он бросился бежать что есть мочи. Он не хотел, чтобы его заметили, на него уже и раньше ворчали за то, что он по вечерам заглядывает в чужие окна. Кто-то даже пытался обвинить его, будто он ворует деньги из молочных бидонов.

Придя домой, он тихонько открыл дверь и проскользнул в кухню. Отец с приятелем все еще сидели за столом. Отец раскачивался из стороны в сторону, выпучив налитые кровью глаза. Взгляд его стал бессмысленным. Воздух в комнате был сизым от дыма, а пепельница — раковина мидии — вся заполнилась окурками, спичками и пробками от пивных бутылок. Виски было почти все выпито; осталась только одна бутылка пива. На столе лежал батон. Им лень было резать его ножом, и они отламывали от него куски прямо руками. Весь стол был завален хлебными корками.

Ни тот, ни другой не заметили, как он вошел. Эруа пригнулся и на четвереньках прополз мимо их ног в спальню. Притворил дверь и зажег свет. Постели были с утра не застелены, одеяла беспомощно свисали на пол. Он надел пижаму и пожалел, что некому пришить оторванные пуговицы: без пуговиц пижама лезла вверх и к утру шарфом закручивалась вокруг шеи. Эруа потушил свет, лег в постель и стал смотреть на светлую полосу под дверью. Из кухни доносились приглушенные голоса, громко орало радио, и время от времени бутылка со звоном ударялась о стакан. «Ага, — подумал он, — они, наверное, извлекли из буфета новую полдюжину».

Ну что ему стоило, пробираясь мимо стола, прихватить корку хлеба?

Он слышал, как отец с приятелем встали и пошли во двор помочиться.

От холода он никак не мог уснуть. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, закрыв глаза, не в силах побороть дрожь. Наконец он встал, взял с пола мешок из-под картошки, заменявший коврик, и положил его поверх своих двух тоненьких одеял. Сразу стало теплее, и вскоре он уснул.

Вдруг что-то громадное придавило его своей тяжестью. В ужасе он проснулся. Он чувствовал, как тяжесть эта подминает его под себя и душит. Он бешено отбивался руками и ногами, пытаясь высвободить лицо из-под одеяла, вздохнуть полной грудью. Но тяжесть, придавившую его, невозможно было сдвинуть с места. Он завопил.

И тут тяжесть скатилась с него и с глухим стуком упала на пол. Несколько минут он лежал и жадно глотал воздух, пытаясь побороть безумный страх, охвативший его. Хоть бы свет зажечь! Он высвободил ногу из-под одеяла и стал нащупывать пол. Под пальцами было что-то мягкое и теплое, потом он наконец ощутил холодные доски. Он встал и включил свет.

Отец лежал на полу и храпел, разинув рот.

Свежим августовским утром Эруа спешил в школу. Голые ноги его совсем онемели от холода; сжав покрепче кулаки, он засунул руки в карманы и стиснул зубы.