Читаем Если я когда-нибудь стану муравьем… онлайн бесплатно

Как я сюда попал? Да знаете, говорят, что я отравился. Чем отравился, как это случилось — я и сам не понимаю. Но ничего, у нас тут в реанимации довольно уютно. Меня зовут Шералибай…Откровенно говоря, по гостям я не очень люблю ходить, натура у меня такая. А в тот день выпил я всего-то пиалушку кислого молока да съел сухой лепешки кусок. Может быть, это случилось потому, что искал я тогда райскую травку, а попробовал вместо нее что-то другое, совсем уж неизвестное?

Не знаете райскую травку? Я тоже раньше не слыхал. В наших местах много таких растений, о которых никто еще не слыхал. Да и откуда узнаешь? Пока ты в гостях, тебя только и откармливают, — когда там интересоваться разными травками? Да нет, конечно, в гостях в общем неплохо, но понимаете, почему-то всегда так получается, туда, куда ты хочешь пойти — не приглашают, а куда у тебя и ноги не идут — там должен сидеть. И внимательно слушать все, что тебе говорят, а интересно тебе или нет — это уж дело десятое.

Поэтому я уж как приезжаю в свой кишлак, стараюсь сам обежать поскорее всех своих родственников, чтобы им потом не пришлось меня приглашать. Некоторые обижаются, так прямо и говорят:

«Шералибай, дорогой, зачем же ты так? Нам ведь тоже хочется посидеть, отдохнуть… по поводу того, что ты приехал!»

Вот как! Не я им, значит, нужен, а повод… Ну, все это в общем ерунда. А потом я обхожу свои тайные любимые места, за кишлаком. Хрустальные родники Даур-кургана, старинную крепость… У нас ведь вода — это и счастье, и радость, и жизнь, и свет.

И вот однажды, когда я шел в ту сторону, чтобы сократить путь, проходил я мимо кладбища. Кладбища у нас устраивают на холмах. Место было такое заброшенное… Все оно заросло дикими травами, старые могилы просели, да и новые выглядели не лучше.

Прежде чем свернуть к кладбищу, спустился я к роднику у тропинки. Трава возле него была сочная и зеленая. Я зачерпнул воды и напился, а когда поднял голову, на берегу ручейка в глаза мне бросилась диковинная голубоватая травка. «Что-то похожее на кинзу», — подумал я, сорвал стебелек и поднялся на холм, где было кладбище.

В побуревшей траве холма, как змеиный след, тянулась муравьиная дорога. Муравьи шли по ней бесконечным караваном. Прямо как мы, когда выезжаем на уборку хлопка! Только движение тут было не одностороннее, муравьи торопились и туда и обратно.

Их было так много, что я невольно подумал: тут ведь и электронная машина не успела бы сосчитать! И как-то незаметно для себя куснул кончик стебелька, который держал в руке.

Вдруг в ушах у меня зазвенело, кровь ударила в голову, а какая-то необыкновенная сила так пригнула меня к земле, что я от неожиданности зашатался.

Когда я пришел в себя, то увидел, что сижу возле муравьиной дороги и удивляюсь, что она так вытоптана. Но самое интересное — я начал различать сначала какой-то писк, а потом тоненькие нежные голоса. Обрывки разговоров. Это было похоже на еле слышный телефонный разговор, когда испорчена линия.

Что такое?

Я огляделся, но никого не увидел.

О, аллах! Неужели это разговаривают муравьи?

Я чувствовал себя как во сне. А во сне, сами знаете, чего только не бывает! Можно и полетать, и со зверями поговорить.

Но тут я явно был свидетелем таких странных сцен: муравьи говорили друг другу:

«Привет!»

«Будь здоров!»

«Ну ладно, я побежал!»

Кто торопился направо — тащил с собой сухие травинки, букашек, семечки. А те, кто налево, — видимо, бежали на работу. И никто не нарушал правила движения, никто никому не мешал. И что интересно — тот, кто бежал без груза, здоровался первым! Когда я все это осознал, у меня невольно вырвалось: «Ничего себе!»

— Чем же это ты так восхищаешься, уважаемый человек? — вдруг услышал я тоненький голос где-то совсем близко.

Я оторопел. Это мне?! И стал искать того, кто это произнес.

— Да вот я, тут, возле твоей ноги. Осторожно только… — отозвался голос.

Я пригнулся и увидел рыжего муравья.

— Что тебя удивляет? Что ты стал нас понимать? — Кажется, муравей был очень доволен. — Хочешь, я объясню тебе, отчего это случилось? Помнишь голубоватую травку, которую ты сорвал возле родника? Кто-то из наших видел это. Ну вот, а заглядевшись на муравьиную дорогу, ты попробовал ее. Теперь ты будешь и слышать и понимать нас до заката солнца. Так скажи все-таки, почему же ты произнес: «Ничего себе!»? Что тебя так удивило?

Я не мог вымолвить ни слова.

Наконец, сглотнув комок в горле, попробовал ответить:

— Конечно, удивительно. Такая узенькая дорожка, движение двустороннее, а никто ни с кем не сталкивается.

— Это потому, что ты сравнил наше движение с дорожным движением у людей. У вас и дороги широкие, и знаки стоят, а все равно вы сталкиваетесь, верно?

— Откуда это тебе известно? — разинул рот я.

— Ну как же мне не знать… Все, кого ты тут видишь, — мы же не просто муравьи. Мы ведем свое происхождение от человеческого рода.

Это уже был какой-то бредовый сон.

— Да неужели? Может, нас из одной глины лепили?

Рыжий муравей ничего мне не ответил. И вдруг остановил худого поджарого муравья, который старательно тащил какую-то травинку.

— Уважаемый Предводитель, разрешите мне до заката солнца кое-что объяснить этому человеку.

Поджарый муравей выпустил травинку и быстро ответил:

— Разрешаю тебе, мудрец. Такая встреча не часто случается. Не скрывай ничего. Что есть, то и говори. Кому еще и сказать, как не человеку.

Он произнес это, взвалил на себя травинку и пустился в путь.

Как странно. Я, конечно, не думал, что их предводитель будет сидеть в мягком кресле, но, по крайней мере, полагал я, он должен находиться где-то в центре муравейника и хотя бы считать, кто сколько былинок притащил.

И снова заговорил рыжий мудрец:

— Ты не поверил мне… Но все-таки выслушай меня, может быть, я сумею тебе объяснить. Дело в том (возможно, ты это и раньше подозревал), что мы — создания разума. Мы произошли из той части разума, которой люди при жизни не пользовались, из их нераскрытых возможностей. Теперь эти люди умерли, ушли из жизни. А мы существуем дальше. Когда мы были людьми, мы вечно вредили друг другу, завидовали, ошибались — ну, в общем, жили как все. А теперь, когда мы стали муравьями, у нас появилась возможность жить иначе. Теперь мы живем по другим законам.

— А почему же ты тогда не говоришь на человеческом языке? — спросил я его.

— Человеческий язык — это условность. Язык любого живого существа — это язык сердца. И все языки основаны на чувствах. Главное — понимать суть. Человек тоже недалек от языка сердца. Но он так озабочен! И давно уже верит не своему сердцу, а звукам, которые он слышит.

— И чем же это мы, люди так озабочены, по-твоему? — спросил я.

— Ну, допустим, всякой официальщиной, формальностями, канцелярщиной. Или я не прав?

Я не знал, что ответить, и пожал плечами.

— И вот что особенно печально: если вовремя не разбудить, не использовать спящие зоны разума, они потом не восстанавливаются.

Что я мог ему ответить! Я не мудрец, чтобы решать такие проблемы. Откуда мне все это знать? Да, а откуда он-то все это знает? Может быть, этот муравей ведет свое происхождение от какого-нибудь знаменитого мудреца? Но что-то я не слыхал, чтобы в нашем кишлаке жили когда-нибудь большие философы и мудрецы.

Осторожно я стал расспрашивать:

— Скажи мне, а откуда у тебя такие мысли?

— Ну как же. Ведь в этой земле похоронены люди, которые когда-то сочиняли великие книги. Да и потом, мы всегда стараемся делиться тем, что знаем.

— А зачем вам это нужно?

— Чтобы понять свои ошибки и заблуждения. И рассказать потом таким, как ты, тем кто отведал однажды райской травки.

— И часто к вам приходят те, кто ее попробовал?

— Нет, — грустно ответил муравей. — Ты знаешь, не часто. Проходят долгие годы, но редко кому удается напасть на эту травку. И то, придя сюда, некоторые верят нам, а некоторые — нет. Но все равно мы стараемся рассказать то, что знаем.

— Скажи мне, пожалуйста, а давно в последний раз был у вас человек, который попробовал райскую травку?

Муравей задумался.

— В прошлом году приходил тут один…Муминбек Отчаянный.

Я вспомнил этого человека. Муминбек был сумасшедший. И я сказал об этом муравью.

— Почему ты так считаешь? Ведь стоит тебе сказать людям, что ты понял муравьиный язык, и тебя тоже станут считать помешанным.

И вдруг я припомнил, что Муминбек никому не давал убивать насекомых. «Они — тоже божьи создания! Не смейте их трогать!» — говорил он. И тогда я почему-то вдруг поверил муравью, понял его правоту. О чем бы еще спросить его? Появилось ощущение, что сейчас мне приоткроется завеса над чем-то необыкновенным.

— А скажи мне, как же все-таки выглядит тот, другой мир?

— Но никакого другого мира нет.

— Может быть, и ада нет? И рая тоже?

— Конечно, нет. Все это глупости.

— Что же получается? Значит, ты — атеист? Может быть, скажешь, и бога нет?

— Конечно, его нет. Есть мироздание. И нет ничего более непостижимого, чем силы мироздания.

Мы оба замолчали.

— Ну что, — спросил наконец муравей, — так мы и будем играть в вопросы и ответы? Или…

— Что — или? — испугался я. Разговор так увлек меня! А вдруг он теперь убежит, уйдет по своим муравьиным делам.

— Вот что я тебе предложу, — сказал муравей. — Во-первых, если ты хочешь, я могу пригласить тебя к нам. Сегодня у нас как раз торжества — любовные танцы.

— У вас бывают любовные танцы?

— А как же, — ответил он. — Только у нас все это делается без лишних расходов, — добавил он, и мне почудился легкий оттенок презрения в его словах.

— Как это?

— Откровенно говоря, когда мы становимся муравьями, у нас появляется возможность пересмотреть свою прошлую жизнь. И отчасти ее исправить. Ну вот возьми такой факт: человек женится. Если у него много денег, он, что там скрывать, может взять любую красавицу, правда?

— Да, пожалуй, не так уж ты и не прав, — смутился я.

— Ну вот. А теперь признайся: если парень любит девушку, он жениться на ней может. Для него это не проблема, лишь бы захотел. А если девушка любит парня?

— Понятно. Но если девушка выразит свою любовь сама — что же останется от ее обаяния?

— Это с твоей точки зрения! С точки зрения человека, — поправил меня муравей. — Отсюда многие ошибки. Если бы во всем мире выбирали женщины, то род человеческий стал бы куда умнее и здоровее.

— Может быть… — уклонился. — Но что же тогда будет с нашими правами?

— Да нет, я думаю, конечно, что согласия мужчины все-таки будут спрашивать.

— Ты что, в прошлой жизни был женщиной? — попытался я его поймать и засмеялся.

— Да ну, что за глупости? — возмутился муравей. — Я был мужчиной. Таким и остался. Ну ладно, а предложение мое ты обдумал?

— Да я бы с удовольствием… Но… как же я попаду в муравейник? Ты же видишь, я какой?

— Тело останется здесь. Я притронусь к тебе, и твоя суть, душа твоя пойдет со мной.

Я струсил. Мне не хотелось оставлять свое тело. Что мне там делать, если мое тело останется без хозяина? Я как-то привык к нему за двадцать восемь лет, и наяву ни разу еще его не оставлял, по-моему. Как это я его оставлю?

Муравей, кажется, понял, что со мной происходит, и вздохнул:

— Все-таки человек — это только человек. Боишься, да? Ладно. Тогда я могу предложить тебе вот что: расскажи мне о себе все. Все, что у тебя на душе, даже то, что ты сам от себя прячешь. Говори все — может быть, я смогу тебе помочь.

Я ждал от него чего-то необычного, но такого предложения, признаться, не ждал.

С тех пор как я стал работать в газете, я все время выслушивал чужие откровения. Но кто выслушает меня? Одна только белая бумага, которая, конечно, терпит все, но ни посочувствовать, ни посоветовать не может.

А если получалось так, что находился человек, который меня выслушивал, то он обычно считал: «Ну что ж, он журналист, мало ли что выдумывает!» И после того как один прямо так мне и заявил, я вообще перестал говорить с людьми о себе.

И вдруг такая удивительная возможность!

Не долго думая, я стал рассказывать о себе.

Говоря о себе, мы чаще всего как-то незаметно любые события и факты оборачиваем в свою пользу. Обычная человеческая слабость, стремление к самоутверждению, что ли. Но в разговоре с муравьем мне почему-то этого не понадобилось.

Немного послушав меня, он сказал:

— Брось ты мне излагать свою биографию. Мне интересна история твоей души. Вот о чем стоит говорить…

— Ну, это труднее… — ответил я. — Я уж и не знаю… Ты же все-таки муравей!

— Ну что ж. Если не хочешь — не говори.

Не хочешь! Как никогда в жизни, я хотел говорить! И кому, кроме этого муравья, я мог бы рассказать о своей душе? Ведь чувства свои я всегда скрываю. Только изредка, если выпью, вдруг начинаю выставлять их напоказ, как женщина свои украшения. И бедные мои подавленные чувства с нетерпением ждут — когда же я выпущу их на свободу? Ну-ну, заглянуть, что ли, что там у меня завалялось, в сокровищнице моей души? А… вот что…

«Я — есть! Я — существую!» — самое первое чувство человека. Открытие самого себя. Оно мелькает и скачет, как солнечный зайчик. Как трудно его изловить!

Когда родилось это чувство, мне было четыре года. Тогда я, конечно, не знал, сколько мне лет. Как сейчас вижу — праздник, той у нас во дворе. На всю жизнь врезалась в мою память эта картина. Позже я узнал, что той этот был в честь обрезания моих братьев. Старшему тогда исполнилось восемь лет, а среднему — шесть. Значит, мне как раз и было четыре года. В тот день я без конца повторял строчки, которым меня кто-то научил:

Откуда у меня в руках появилась глубокая глиняная чашка с горячей шурпой? Не помню. Шурпу эту я должен был куда-то нести. И только я сделал первый шаг, как налетел на того, кто сидел на ковре, и шурпа вылилась ему на плечо. Человек вскочил, схватившись за обожженное плечо, но вдруг задержался на месте, наклонился ко мне и сказал: «Да ничего, ничего…Не плачь». На глазах у него самого блестели слезы, а улыбка была вымученная. До сих пор я не могу забыть его лица: он прощал меня сквозь слезы. Это был мой двоюродный брат.

Прошли годы. И однажды я напомнил ему об этом. Он показал мне следы ожога на своем плече. Мне стало не по себе. В смущении я смотрел ему в глаза и вдруг увидел в них то же самое выражение, что и тогда.

До сих пор в моем сердце живет благодарность за его великодушие. И озаряет всю мою жизнь.

Потом, когда я мысленно выхожу из его дома и прохожу через сад, это прекрасное чувство вдруг исчезает. А сердце наполняет ненависть. И я возвращаюсь в свои восемь лет. И невольно ощущаю на губах вкус граната. Вот он я, восьмилетний, перелезаю через глиняный дувал и попадаю в сад. Срываю крупные гранаты и прячу их за пазуху один за другим.

«Быстрее, быстрее, бежим!» — шепчет мне в ухо мой дружок. И внезапный громовой голос сверху: «Стой». Мой дружок тут же исчезает за дувалом, а я каменею на месте.