Читаем Заплесневелый хлеб онлайн бесплатно

В тот день после обеда Ассунта, увидев, что муж надевает на шею шарф, подошла к нему. Но Амитрано даже не взглянул на нее. Он продолжал машинально засовывать шарф за отвороты пиджака, укутывая шею до самого подбородка.

— Ты только что поел, — сказала она, — выйдешь сейчас на холод и простудишься. Погоди немного.

Но он лишь пожал плечами, взял шапку и нахлобучил на голову.

— Куда ты торопишься? — не отставала жена. — Дома ты хотя бы в тепле. Кто же зайдет в такую погоду?

— Знаю. Но лучше уж я пойду! — ответил он нехотя, еще раз поправил шарф и вышел.

Дул ветер, лил мелкий дождь, но Амитрано не вернулся за зонтом. У зонта были сломаны две спицы, и ветер разорвал бы его в клочья. Прижимаясь к стенам домов, он направился к мастерской. Он был совершенно уверен, что никто не придет, и всю дорогу твердил себе это. Но все же лучше ждать в мастерской и тешить себя надеждой, что кто-нибудь заглянет сюда.

Мастерская занимала большое помещение и со стороны площади выглядела весьма внушительно. Она была длиной метров в пятнадцать, с высоким сводчатым потолком, какие часто встречаются в полуподвалах южных приморских городков. Вот уже пять лет, как Амитрано снимал ее. Хотя арендная плата была довольно высокой, он снял это помещение, когда ему пришлось покинуть прежнюю мастерскую, расположенную на безлюдной улице. В то время он надеялся, что мастерская, находившаяся на одной из главных площадей городка, будет привлекать больше заказчиков и арендная плата окупится.

Кое-что он тут переделал: устроил треугольную зеркальную витрину, где выставил образцы работ, навесил над ней маркизу и заново побелил все помещение, потому что сырость совершенно изъела штукатурку.

Было это в 1928 году, еще до того, как разразился мировой кризис. Однако кризис уже носился в воздухе, и различные государства принимали всевозможные меры, чтобы уберечь от него свою экономику.

Амитрано решил снять это помещение вовсе не потому, что поверил статьям и разговорам о дуче, «человеке, посланном провидением», который вот уже семь лет как обосновался в Риме. Не верил он также и в те палиативы, к которым, особенно в больших городах, прибегали приверженцы дуче. Он полагал, что вечные колебания цен когда-нибудь да прекратятся, что стабилизируется хотя бы мелкий рынок и у бедняков появится работа. В сущности, сколько он себя помнил, цены на товары неуклонно повышались, но с 1920 года рост цен, казалось, несколько приостановился.

Поэтому он не терял надежды, хотя ему не раз говорили, что прежние арендаторы этого помещения за один-два года разорялись и прикрывали дело. И жена постоянно твердила ему об этом.

Ассунта, которая прислушивалась к людским толкам, и в самом деле верила, что помещение это приносит несчастье, что тут не обошлось без дурного глаза. Но Амитрано это не остановило, он не был суеверным и не обращал внимания на подобные россказни.

— Другим не повезло, — возражал он, — но это не значит, что не повезет и мне. Я — обойщик, и ко мне заказчик придет. Если он не слепой, то увидит, чего я стою. Мне бы только заполучить его, а уж тогда он от меня не уйдет. Я хочу работать, а это самое главное. — И чтобы заставить жену замолчать раз и навсегда, он сказал ей: — Милая моя, если ты первая начнешь каркать, то мне лучше ни за что и не браться. Ты должна верить, вот и все.

В то время Амитрано исполнилось тридцать четыре года и у него было еще только четверо детей. Он был полон сил и страстного желания работать, но при мысли, что он — жалкий ремесленник — обременен уже такой большой семьей, у него порой опускались руки. И все же втайне он надеялся, что когда-нибудь счастье улыбнется ему.

— Как вслед за зимой приходит весна, так на смену трудным временам приходят времена счастливые. Так бывает у всех.

С тех пор как он женился — а это произошло сразу после мировой войны, — он все время ждал, что счастье вот-вот ему улыбнется. Ну, через пять лет… Через восемь… Потом, не желая признать себя побежденным, он увеличил число лет в этом цикле до десяти. Он обзавелся домом и мастерской, заняв пятьдесят лир у отца своего крестного, умершего в самом конце войны. Но десять лет прошло, а так ничего и не изменилось, и теперь, в 1934 году, хотя он по-прежнему не терял надежды, он чувствовал, что устал ждать. У него родилось еще трое детей; уже пять лет как разразился мировой кризис, и ничто не предвещало его конца. Спрос на обойные работы все больше падал. Местные богачи, особенно новоиспеченные, обычно обращались с заказами в Бари или же выписывали нужные им товары прямо из Центральной, а то и Северной Италии — они были уверены, что получат оттуда все самое модное и первоклассное. Обойщикам, вроде Амитрано, — а в городке их было четверо — приходилось довольствоваться незначительными поделками и работой на мелких клиентов, таких же ремесленников, как они сами, крестьян и рыбаков, которым не могло прийти в голову обивать мебель шелком, выписанным бог знает откуда.

Кроме того, с годами из-за того, что, как говорили, он был «горячая голова», Амитрано нажил себе немало врагов. Репутацию «горячей головы» приобретал теперь всякий, кто не желал быть овцой и кланяться богачам, как старым, так и новоиспеченным, и не принадлежал к фашистскому сброду. Поэтому он был не в ладах с местными заправилами. Именно они, а среди них и некоторые представители знати, первыми приветствовали новый режим и захватили все доходные места. Нельзя сказать, чтобы Амитрано был убежденным антифашистом. Однако за двенадцать лет фашистского режима он понял, что дуче — человек, некогда прятавшийся в их городке, потому что тогда его разыскивали как бунтовщика, — корчит из себя повелителя и только говорит, что желает добра бедному люду, а на самом деле окружает себя теми, кто всегда выжимал последние соки из неимущих. И хотя теперь приходилось быть осторожным и держать язык за зубами, иногда Амитрано осмеливался возмущаться:

— Мы — труженики, тружениками и останемся! Но мне не по нутру вечно говорить «да», даже когда следовало бы сказать «нет»! Видит бог, кругом одна несправедливость! Почему я должен молчать?

Но в последние годы подобные вспышки случались все реже. Он разрешал себе их лишь в разговоре с такими же, как он сам, ремесленниками, жалуясь на отсутствие работы.

— Что он нам дал? Наобещал с три короба! А жить с каждым годом становится все труднее. Экономические советы в провинциях! Шайка мошенников! Вот что это такое. Они помогают лишь тем, кто гнет перед ними спину. Прежде, во времена моего отца, существовали Торговые палаты, и все шло гладко. А сейчас?! Фашистская федерация объединений ремесленников Италии! Чудесная штука! И еще рот тебе затыкают! Если ты не с ними, значит против них! Вот что я тебе скажу: сперва он опирался на рабочих там, на Севере! А до нас ему тогда и дела не было. Он не скупился на обещания, пока не пришел к власти! Ну разве я кому-нибудь причиняю зло? Или ты? Так пусть нас оставят в покое. Членский билет мне ни к чему. Нечего мне с ним делать, по крайней мере до тех пор, пока мы не сможем свободно говорить все, что думаем. А уж молодчиков этих мы великолепно знаем. Знаем, чем они были и чем стали!

Местный секретарь фашистской партии и сам и через третьих лиц не раз предлагал ему вступить в партию и стать, подобно многим другим, «почтенным человеком», но он всегда отказывался, хотя понимал, что с каждым днем это вредит ему все больше и больше. Он уже потерял несколько заказчиков из числа людей богатых и влиятельных, и теперь, когда давался подряд на какие-нибудь работы в мэрии, дворянском клубе или театре, к нему даже не обращались.

Он стал работать сразу же по окончании пятого класса начальной школы и обучился ремеслу в мастерской своего отца. В 1914 году его по состоянию здоровья не призвали в армию.

— Этот, по-моему, и двух месяцев не протянет, — сказал главный врач другому военному врачу во время медицинского осмотра, проводившегося после поражения при Капоретто. — Брать его бесполезно. Легкие у него уже… — и он безнадежно махнул рукой.

В первую минуту Амитрано испугался, но утешился мыслью, что теперь его не отправят на фронт. Все его друзья, попав туда, через несколько месяцев переставали подавать о себе вести. В это время он был уже обручен с Ассунтой. Когда он передал ей слова врача, она пришла в ужас, но сказала, что не перестанет любить его.

С продуктами тогда было очень туго, и по воскресеньям он отправлялся на целый день в деревню, где за пару свежих яиц работал в домах у крестьян. Кроме яиц, он получал там черный хлеб, выпеченный в стоявшей на дворе печи, фрукты и кружку парного молока. Он мало-помалу поправлялся, и к концу войны стал если не крепышом, то, во всяком случае, здоровым парнем с черными, живыми глазами, острым подбородком и вьющимися волосами, подстриженными под Масканьи.

Дождь хлестал прямо в дверь, и поэтому Амитрано прикрыл ее. Он подошел к окну и стал смотреть на улицу.

По обеим сторонам овальной площади стояло по фонарю. Частые капли дождя отскакивали от булыжников, а затем ручейками стекали к той улице, на которой находилась мастерская. Площадь была названа в честь жертв первых лет движения за объединение Италии, и длинный список их имен был высечен на мемориальной доске. Две ведущие к площади улицы сливались здесь в один широкий проспект, который тянулся до самой церкви святого Фомы. На обеих улицах не было ни души. И только в окнах банка, расположенного напротив мастерской, время от времени появлялось лицо какого-нибудь служащего. Посмотрев, льет ли дождь, служащий тотчас исчезал.

«У них по крайней мере есть верный кусок хлеба, — подумал Амитрано. — Наступит двадцать шестое, и они хоть что-нибудь да получат, пусть даже немного».

Послышался стук колес и цоканье копыт. Мимо проехал экипаж. Сидевший на козлах кучер кутался в темный плащ и потряхивал вожжами, щурясь от дождя.

«Должно быть, прибыл трехчасовой поезд», — решил Амитрано. Для извозчиков это была одна из редких возможностей заполучить седока и немного подработать… «Им тоже не сладко, беднягам».

Он дрожал от холода и, чтобы согреться, принялся ходить из угла в угол. Он огляделся вокруг, не зная, чем бы ему заняться, раздумывая, к чему бы приложить руки, чтобы не чувствовать себя бездельником. Со дня поминовения усопших он не вбил еще ни одного гвоздя. Последнюю работу он закончил 31 октября. Он тогда заново обил гостиный гарнитур — материю Ассунта выстирала и очистила от пятен.

— Вот уже полтора месяца, как я не забил ни одного гвоздя, — пробормотал он, обращаясь к стенам. — И кто знает, когда опять подвернется какая-нибудь работа.

Так было все эти годы. Мертвый сезон начинался в ноябре и, если виды на урожай были хорошие, кончался в марте ко дню святого Иосифа, а если зима оказывалась суровой, какой обещала быть в этом году, то и еще позже — к Пасхе.

«Вот и вертись как знаешь четыре месяца, да еще с такой семьей на шее».

Он ходил из угла в угол, засунув руки в карманы и втянув голову в плечи. Дрожь немного унялась, он старался не обращать на нее внимания. Он привык разговаривать сам с собой, особенно когда сидел без работы. Это подбадривало его и не давало прислушиваться к тревожным мыслям.

«Завтра же отправлюсь к Портоне», — сказал он себе, но тут же почувствовал как бы угрызения совести.

Портоне держал ломбард в Барлетта. Каждый год в январе Амитрано шел сам, а чаще посылал тестя заложить те немногие золотые вещицы, какие были у жены, а потом, как только появлялась работа, он, еще не расплатившись с долгами, бежал за ними, боясь, что если не выкупит их сразу же, то вещи пропадут, так как набегут большие проценты.

Вот уже несколько дней Ассунта сама посылала его в ломбард.

— Я все приготовила, — говорила она и, скрывая огорчение, добавляла: — Чем держать их в ящике, лучше…

Но Амитрано знал, как она дорожит этими вещицами и как ей всегда бывает больно, когда ее отец возвращается с залоговыми квитанциями. Вещи достались ей от матери, которой она совсем не знала. Мать умерла вскоре после ее рождения.

Он ничего не ответил жене, но тогда же решил, что прежде сходит к дону Фарине. Если он получит с дона Фарины деньги, которые тот должен ему за работу и не отдает уже несколько месяцев, они, может, и протянут еще несколько деньков.

Однако он понимал, что это все равно не спасет их. Ничего не изменит и сумма, полученная в ломбарде. Долгов было слишком много. Он все их записал на обороте приходного бланка, который ему дал как-то банковский служащий. Наверху он вывел печатными буквами: «Мои долги на сегодняшний день» и исправно записывал новые долги и вычеркивал уплаченные.

Он не раз объяснял жене, почему он столь аккуратно ведет учет.

— Если со мной что случится, все долги записаны.

— Ну что с тобой случится?!

— Кто знает! Все мы под богом ходим, и всякое может произойти. Что бы там ни было, помни, здесь записаны все мои долги.

Он действительно боялся, как бы с ним чего не случилось, но боялся больше всего за жену, которая осталась бы тогда с семью детьми на руках совсем одна, потому что на помощь тестя рассчитывать не приходилось. Список долгов должен был послужить ей защитой на первое время. Ни за кого нельзя поручиться: некоторые кредиторы способны воспользоваться даже чужим несчастьем.

Он подошел к ящичку, в котором хранил свои немногочисленные деловые бумаги, и вынул список долгов. Пробежав его глазами, он взглянул на общий итог. Даже если он будет работать год подряд по десять-двенадцать часов в сутки, то и тогда ему не разделаться со всеми кредиторами.

«Как бы мне хотелось вырваться из этого городишка! Он нас всех доконает. — Но тут же спросил себя: — А куда? Куда податься с такой семьей?»

Он снова подошел к окну. Дождь несколько утих, но небо все еще было обложено густыми низкими тучами. Время от времени, прижимаясь к стенам домов, пробегал какой-нибудь прохожий под зонтом. Мгновенье, и он исчезал.