Читаем День Рима (СИ) онлайн бесплатно

РИМСКИЙ ФОРУМ. СЕГОДНЯ.

- Да ничего у нас не получится, Киней, - вздохнул Фабриций, - время уже не то.

- Какое же время? - живо спросил Киней.

- Время плебса. Рим уже стал вторым Карфагеном.

- Странно сокрушаться об этом римлянину, - усмехнулся Киней, - сколь мне известно, Карфаген - величайшая морская и торговая держава мира. Что же в этом плохого? Да и сам ты, вроде как, плебей...

- Боги отворачиваются от нас...

- Что-то положение Карфагена непохоже на гнев богов!

- Ах, - махнул рукой Фабриций, - зачем богам второй Карфаген, если уже есть первый?

- Хм... Сказано неплохо. Но зачем, всё-таки, заранее настраивать себя на неудачу? Откуда ты её взял?

- Эх, Киней, Киней... Ты умён, как пол-сената, но ты - эллин и плохо понимаешь римские дела.

- Ну, допустим. Но уверен ли ты в нашей неудаче?

- Нет, конечно, но...

- Так вот, ты не уверен в удаче и не уверен в неудаче. Если бы ты выбирал между этими неуверенностями, какую бы ты выбрал?

- Мне эта ваша греческая философия! - обозлился Фабриций, - вы её выдумали, чтобы бросать в глаза другим народам, как песок, а потом легко побеждать их!

- Для побед, - веско заявил Киней, - Пирру, скажем, хватает верности воинов и стратегического таланта.

- Это точно, - согласился Фабриций, - вот слушай, Киней, как тебе удаётся сохранять бодрость в любой ситуации?

- Эпикурейство, - улыбнулся Киней.

- Ты опять со своей философией?!

- Репой угости.

Фабриций слегка удивился этому неожиданному переходу, но к выкрутасам своего нового греческого приятеля он уже успел привыкнуть.

- На, - он запустил руку в поясную сумку, порылся в ней и протянул Кинею самую большую и сочную репу, которую нашёл.

- Вот смотри, - Киней принял очень серьёзный, торжественный вид, что обычно означало у него шутливый настрой, - я беру эту репу. Что бы первым делом сделал с ней пифагореец?

- Кто?

- Да неважно. Он бы сразу же начал выяснять, каким вещам в мире родственна эта репа, да как лучше всего её съесть, да можно ли вообще. Платонист бы три дня всматривался в неё вот так, - Киней очень забавно вытянул руку с репой перед собой, - силясь докопаться до её сущности. Киник бы долго воспевал преимущества этой репы над изысканными кушаньями царей и богачей...

- Короче давай, философ!

- Хорошо. Я, эпикуреец, делаю так.

Киней энергично откусил чуть ли не половину корнеплода и принялся с хрустом жевать. Закончив с этим, он продолжил:

- Просто не отягощай своё сердце теми вещами, которые не являются для тебя необходимыми. И не считай мир сложнее, чем он есть. В твоём конкретном случае - не нужно задумываться, удачу или неудачу сулят тебе боги. У богов, может быть, есть дела куда поважнее, чем возиться тут с нашими мелкими проблемами.

- Мелкими? Ты называешь мелочами судьбу всей Италии?

- Ну, вроде того. Вообще, всем - а особенно таким впечатлительным людям, как ты - лучше бы держаться подальше от государственной и военной деятельности. Всё это очень сильно раздражает человека, мешает ему спокойно жить.

- Что же Пирр вместе с самнитами не придерживаются этого учения? - усмехнулся Фабриций.

- Всё сложно в этом мире, - отшутился Киней. Потом он со вкусом дожевал оставшийся кусок репы.

Вид великого оратора, друга грозного базилевса, жадно уплетающего лацийскую репу, был настолько комичен, что Фабриций еле сдерживался от смеха. Увидев это, Киней скорчил умильную гримасу и сказал по-латыни:

- Мой римский друг, а можно мне ещё репы?

Акцент его был ужасен, но фраза построена без ошибок. (Киней начал изучать латынь лишь недавно, и весь разговор до этого шёл по-гречески). У эллина это вышло так забавно, что Фабриций просто покатился со смеху.

Напряжение, не отпускавшее его последние дни, куда-то улетучилось.

АППИЕВА ДОРОГА. МЕСЯЦ НАЗАД.

Римское посольство двигалось к местечку Три Таверны, и невесёлым был этот путь.

Наголову разгромив силы Италийского союза под Гераклеей, базилевс Пирр совершил стремительный бросок по недавно построенной римлянами же Аппиевой дороге.

Практически не встречая сопротивления, он добрался до Трёх Таверн, отстоящих от Рима примерно на 300 стадиев. Это местечко носило своё название совершенно оправданно - там действительно стояли три гостиницы. Дело в том, что дневная поездка от Рима, если не загонять лошадей и не ехать ночью, заканчивалась примерно здесь, и поэтому таверны прекрасно окупались.

Сопротивление немногочисленного римского отряда на спешно выставленной заставе было сломлено мгновенно. Уцелевшие римляне оказались пленниками Пирра, а их центурион был с честью отпущен в Рим.

Ошеломлённый сенат решил предложить базилевсу мир. Было понятно, что Рим от этого мира многое потеряет. Легатами посольства были назначены патриции Публий Корнелий Долабелла и Квинт Эмилий Пап, а также (и это - главное) - плебей Гай Фабриций Лусцин.

Они ехали в крытой повозке - самой роскошной, которую только нашли во всём Риме - запряжённой восемью мулами. Легатов сопровождали - в повозках и верхом - ликторы, переводчики, обозники, стража и прочие.

Фабриций был подтянут, Эмилий - толст. Эти двое сидели рядом на одной скамье, а между ними стоял увесистый мешок с неизменной репой Фабриция. Корнелий был какой-то средней комплекции, и он безмятежно дремал на скамье напротив них.

Эмилий с плохо скрываемым отвращением грыз репу из запасов Фабриция.

- Вот скажи, - брюзгливо обратился он к соседу, - я ведь тоже ем эту твою... репу. Почему я при этом такой толстый, а не как ты?

Если бы у Фабриция было настроение чуть получше, он бы расхохотался. В этом глупом вопросе - и от кого, от патриция! - он увидел всю сущность современного ему Рима.

- Да потому, - ответил он, - что репу ты ешь раз в месяц, подражая мне, а возлияния с обильной закуской совершаешь чуть ли не ежедневно!

Слушая обиженное сопение Эмилия, Фабриций подавленно размышлял.

Да, он очень любил репу и не стыдился этого, хотя и не выпячивал напоказ. Но это дурачьё уже при жизни стало лепить из него какой-то гражданский идеал римлянина. Из него, плебея! В роду которого были землепашцы, пекари и торговцы, тогда как родословные двух его соседей изобиловали магистратами и даже триумфаторами! Воистину, Рим сходил с ума, если то, что всегда свято хранили патриции, теперь приходилось хранить ему. Так вот - репу он любил вовсе не потому, что плебей. Как раз напротив - выбившись в люди, именно плебеи обожали набивать брюхо изысканными блюдами, как будто в этом и состоит смысл жизни римлянина. Фабриций, будучи выскочкой по положению, не хотел становиться выскочкой по духу.

Да разве в репе дело? Ведь во всём у них так!

Старый Рим держался тем, что каждое сословие твёрдо знало свои добродетели. Плебеи, не утруждая ум сложными государственными вопросами, заботились о себе и своих семьях, и всё это - не в ущерб, а на пользу республике. Патриции же неустанно совершенствовали свой ум и душу, чтобы всегда максимально быстро и правильно принимать решения, от которых зависела судьба Рима и его союзников.

С этим смешением сословий, которое уже не повернуть вспять, смешались и все представления о жизни. Мало того, что патриции и плебеи смогли понять друг друга лишь поверхностно, и все представления о правильном поведении стали крайне грубыми и примитивными, так все ещё и рисуются друг перед другом, и здоровое стремление римлянина к добродетели принимает уродливые формы. Доблесть становится безрассудством, умеренность - дурацкой показухой, благополучие - развратом и роскошью. Пошла мода на глупейшие самоубийства "из чести" - как патриции, так и плебеи обожают думать, что это - прекрасное поведение в стиле древних героев! Тогда как настоящий патриций старых времён плюнул бы, взглянув на это. Важнее личной чести - благо республики, и чаще всего бывает необходимо себя для неё сохранить. Хорош бы был, скажем, он, Фабриций, если бы лишил себя жизни после чудовищного унижения в Таренте год назад!

Вот и со всеми итальянскими делами происходит ровно то же самое. Мало того, что вся дипломатия в южной Италии последних лет была похожа на бахвальство безусого юнца в сенате, мало того, что Пирра непростительно недооценили с самого начала. Нет, это - не главное! Главное - то, что римляне вообще позволили себе возгордиться своими успехами в Италии. Как будто за пределами Италии ничего нет! Вот тут, рядом, за морем - маленькое Эпирское царство. Оно - крошечный, окраинный закуток огромного греческого мира. И вот этот проклятый Пирр со столь скромными силами переворачивает вверх дном всю Италию. А главное - элефантасы. Да большая часть римлян до этого несчастного дня считала их сказочными существами откуда-то с окраины мира, которых, скорее всего, уже нет или не было никогда! Ну, вроде циклопов или кентавров. Разумеется, даже слова своего для этих чудовищ на латыни не было, все знали только греческое "элефантас".

Каждое из этих ужасных существ стоит небольшой армии. Его ноги - огромные столбы, сокрушающие всё живое. Его нос - гигантская змея, уши похожи на крылья какой-то твари из страшных сказок. Его огромные рога, растущие почему-то из морды - ужасное, смертоносное оружие. А ещё - паника, которую элефантас нагоняет на людей, совершенно помимо их воли, и на лошадей.

Римляне в своей гордыне забыли, сколько неизвестного есть в этом мире - и поплатились за это. Где ты, старая римская сдержанность? В брюхе этого придурка Эмилия? Корнелий тоже не отличается умом, но он хотя бы храбр, а это кое-чего стоит. Но хватит. Они - патриции, а Фабриций будет уважать это звание до самой своей смерти.

Да и думать сейчас нужно не о том. Вся умеренность, осмотрительность и самообладание Фабриция потребуются для того, чтобы пройти унижение куда хуже тарентского. Нет, Пирр, как всегда, будет играть в благородство и постарается обращаться с римлянами, как с равными. Но от этого всё только хуже. Без унижения лично его, римлянина Фабриция, унижение римской республики будет жечь его стократно больнее.

Если мысли Фабриция напоминали тяжело груженого мула, с трудом взбирающегося в гору, то мысли Эмилия больше походили на несчастного осла, которого злой хозяин колотил палкой за нерадивость.

Вот зачем он опять выставил себя этим самым ослом? Для чего ему постоянно ломать перед Фабрицием шута? И так уже мнение вечного коллеги о нём - ниже некуда.

А ведь не такой уж он, Эмилий, и дурак. Некоторые вещи он понимает отлично. Например, то, что Фабрицию он нужен не из уважения к древности его рода, как тот привык громогласно утверждать, и даже не из-за того, что Эмилий вечно поёт с его голоса (как, должно быть, Фабриций думает сам). Нет, дело в другом. Этому "идеальному римлянину" нужно, чтобы его блеск постоянно оттеняло некое ничтожество по соседству. Даже не столько для публики, сколько лично для себя.

Эмилий поморщился. Всю свою жизнь он считал себя именно ничтожеством. С детства ему внушали про гордость патриция, про долг римлянина, про суровые требования богов. И то ли в этих речах, то ли в характере самого Эмилия было нечто такое, что вынес он для себя одно - он не справляется! Он - вечный неудачник, недостойный ни своих великих предков, ни более успешных современников.

Вот этот плебей-репоед, который сейчас сидит с ним рядом. Его-то уж точно любят не только люди, но и боги! Любят ведь не за доброту и не за красоту души, как Эмилий в простоте своей думал долгое время. Любят тех, кто любит сам себя, кто за себя самого глотку рвать готов. Таких и любить легко...

Вот куда ему теперь без Фабриция? Он же ровно ничего не умеет делать сам! И в первую очередь - не умеет жить. Фабриций живёт за него. Вот он - умеет. Он точно знает, чего хочет - славы, почестей и чувствовать себя защитником доброй старины. Вроде как, он защищает её без корысти и насилия.

На этом месте Эмилий горько усмехнулся. Ну да. При всём своём уважении к патрицианскому званию Фабриций не погнушался устранить нескольких очень уважаемых в Риме магистратов, которые пытались проводить враждебную ему линию. Да и плебеев не миновала доброта великого деятеля современности. Двух народных трибунов, обличавших Фабриция с большим пылом, конечно, съели мышки. Фабриций, его родственники, рабы и клиентела, разумеется, и вовсе ни при чём. И, уж конечно, абсолютно самостоятельно умер бедный Сервий, осмелившийся заподозрить коллегу Эмилия в не совсем честном расходовании государственных средств...

Всё это Эмилий знает и понимает. А кое-что чувствует и получше самого Фабриция. Но к Фабрицию он привязан так, что уже не отвяжешь. До самой своей смерти, которая, видимо, уже не за горами - сердцебиения и одышки в последнее время усилились.

Проклятый дождь! Этим двоим вот всё нипочём, а на него, Эмилия, капает в плохо прикрытое оконце! Ещё и гроза громыхает где-то вдали... Слева, справа, сзади - какие там приметы есть на этот счёт? Да неважно... Всё равно Пирр разденет республику догола, а уж ему лично, Эмилию, и подавно не видать в этой жизни уже ничего. Ничего...

- Эй, возница! - внезапно высунул он голову в окно под этот мерзкий ливень, - ты там спишь или с мулами своими любезничаешь? Побыстрее нельзя ехать?

Сладко дремавший Корнелий открыл глаза.

Опять расшумелись, подумал он. Сидят, репу жуют. Нет, он понимает - если нечего есть, так тут не то что репу - траву сожрёшь, как мамкины пирожки. А то и ещё что похуже. Но вот за нами тащится обоз с самой разнообразной снедью, а тут легаты сидят и чем занимаются? Это всё оттого, что думают оба много. Что до него - он будет служить республике, а думают пускай в сенате те, у кого голова от этого не трещит.

Есть вот у греков прекрасное божество - Геркулес, ну, Геракл, по-ихнему. Вот он - не думал, а куда пошлют - туда и шёл. Хотя и начальничек же ему попался, Эврисфей этот... Но ничего, выдержал! И закончилось у него всё прекрасно. Так и он, Корнелий, живёт.

Хорошо бы Пирр их подарками богатыми одарил. Пирр - он же любит деньги-то швырять, как будто не Эпиром правит, а всем Востоком. Есть у Эмилия в Риме одна... Омфала, она любит красивые и дорогие вещи.

Кстати, что эти двое вечно поют про старый Рим? Его, Корнелия, и новый устраивает. Получилось бы у него в старину вот так, без брака, с патрицианкой? Из очень почтенного рода, между прочим, пусть и обедневшего. Он так её Омфалой и называет - стесняется лапочка своего родового имени. А он не хочет ей неприятно делать.

Хорошо, когда люди просто живут... С этими мыслями и глупейшей улыбкой Корнелий опять уснул.

ЛАГЕРЬ ПИРРА. ПОЛМЕСЯЦА НАЗАД.

Киней с шумом умылся из серебряного таза, вытащил из мешка новую зубную кисть и начал чистить зубы. Времени было в обрез, но он старался не торопиться, получая удовольствие даже от таких мелочей. Это имело не только философский, но и прямой практический смысл. Кинею было уже за шестьдесят, и, хотя он и отличался крепким здоровьем, силы и настроение нужно было уже беречь. Тем более, что дело предстояло нелёгкое.