Читаем Призрак Фаберже онлайн бесплатно

Я занимала блестящее положение в высшем свете, но теперь я ухожу на другие вершины…

Святая Елизавета Российская,

великая княгиня и великомученица (1864–1918)

Лондон, 1976 год

Переходя Албемарл-стрит, княгиня Нина Озеровская плотнее запахнула коричневое замшевое пальто и крепко взяла Сашу за руку. Промозглая английская погода всегда вызывала в ней раздражение, и хотя она выросла в Париже, где было почти так же сыро, гранитные, мраморные и кирпичные фасады лондонских домов дышали каким-то особым холодом.

Саша засопел. Взглянув на сына, Нина произнесла по-русски:

— Сашенька, ну еще один магазин — и все. Только один — мы выпьем там чаю, а потом пойдем, куда ты захочешь.

— К мадам Тюссо? — с надеждой спросил он по-английски.

Нина вздохнула. Ну что тут поделаешь, ведь ему только семь.

— Ну, если ты настаиваешь.

Саша заулыбался, поднял голову и в сотый раз за сегодняшний день спросил:

— А куда мы идем?

— К маминой давней приятельнице, миссис Крейн.

Пройдя по Албемарл-стрит мимо ювелирных магазинов и обветшавшего фасада отеля «Браунс», они свернули в крошечный кривой переулок и остановились у маленького магазинчика с темно-синим лаковым фасадом, в витрине которого поблескивали драгоценности и серебро. Нина вспомнила, как много лет назад она впервые пришла с мамой в антикварный магазин «Сокровища Невского дворца», чтобы продать кольцо с изумрудом. После войны подобные походы стали для них привычными.

— Ничего не видно, — захныкал Саша, прервав ее воспоминания.

— Сейчас зайдем внутрь, — бодро произнесла Нина, открывая дверь, — и ты все увидишь.

Саша первым вошел в магазин. Нина смотрела, как сын, заложив руки за спину, приближается к стеклянному прилавку. Он будет настоящим красавцем, когда вырастет, — как его дед по материнской линии.

«Господи, как же я устала, — подумала Нина. — Но надо держаться».

— Лидия, дорогая, — приветствовала она хозяйку «Невского дворца», протягивая к ней тонкие руки, затянутые в перчатки.

— Ах, Нина, я так обрадовалась твоему звонку. Я боялась, что не застану тебя в Лондоне.

— Мы здесь ненадолго. На Пасху нас ждут в Париже Сашины дедушка с бабушкой, — сказала Нина, изящным жестом стягивая с головы шарф.

— Неужели это Саша? — с сомнением произнесла Лидия, глядя на мальчика. — Но, Нина, он же совсем еще малыш!

— Мне уже семь лет, — недовольно буркнул Саша.

Женщины засмеялись.

— Саша, пойди посмотри, что здесь есть, а я пока поговорю с миссис Крейн, — попросила Нина.

Саша кивнул и отошел от женщин.

— Мама скоро освободится, — прибавила Нина, глядя, как мальчик перешел от большой фарфоровой вазы к инкрустированному столу в русском стиле, на крышке которого был изображен Кремль восемнадцатого века и крошечные московиты, занятые какими-то своими делами.

— Как удачно, что вы зашли именно сегодня, — заметила Лидия, беря Нину за руку и подводя ее к прилавку с ювелирными изделиями. — Ко мне попала уникальная вещь, и только ты можешь подсказать, кому она принадлежала раньше. Мне необходимо установить ее происхождение.

Женщины прошли в конец магазина. Лидия извлекла из-под прилавка фетровый мешочек и осторожно положила его на стекло.

Открыв мешочек, Нина радостно улыбнулась — там лежала статуэтка работы Фаберже, изображавшая молодую русскую крестьянку. Вырезанная из кварца и пурпурина, она была украшена драгоценными камнями. Нина внимательно изучала мельчайшие детали одежды — от измятой сбившейся косынки до крошечных плетеных лаптей. Девушка выглядела несколько утомленной. Нина подумала, что, доведись ей самой носить обувь из лыка, ее лицо тоже имело бы не самое довольное выражение.

— Саша, иди сюда, деточка, — окликнула она сына. — Мама хочет показать тебе одну вещицу.

Саша неохотно подошел. Мама показывала ему разные вещицы уже целый день.

— Посмотри, — сказала она. — Что это такое?

— Кукла, — ответил мальчик без всякого интереса.

— Нет, солнышко, это не кукла, а фигурка. С ней не играют, ею любуются. Ты ничего не узнаешь?

Саша стал рассматривать фигурку, время от времени переводя взгляд на мать.

— Она такого же цвета, как твое яичко, — наконец произнес он.

— Молодец! — похвалила его Нина. — Правильно, она сделана из материала, который называется пурпурин, так же как мое яичко.

Нина дотронулась до маленького яйцеобразного кулона, висевшего у нее на груди.

— Хочешь послушать про пурпурин?

Саша кивнул.

— Вообще-то это не камень, а особый вид стекла.

В глазах у Саши вспыхнул интерес.

— Но сквозь него ничего не видно, — заметил он.

— Ты прав, но тем не менее это стекло. Камни создает природа, а вот стекло, похожее на камень, могут сделать люди, и именно так поступил месье Фаберже. И вот еще что. Только он знал, как делать пурпурин, а сейчас этот секрет утерян.

— Правда? — огорчился Саша.

— Да. Понимаешь, что это значит? Если ты увидишь какое-то изделие с пурпурином…

— Его сделал Фаберже, — закончил Саша.

— Ну, или какую-то его часть, — подала голос Лидия.

— Не все сразу, Лида, — перебила ее Нина. — Минералогическим анализом мы займемся лет в десять.

Женщины рассмеялись, а Саша снова посмотрел на статуэтку. Нина с улыбкой продолжила свой урок:

— Когда смотришь на такую статуэтку, Саша, надо всегда обращать внимание на камни — их подбирают так, чтобы все выглядело как настоящее, понимаешь? Розовый кварц для кожи, пурпурин для красного сарафана. Все должно быть, как в жизни.

— Знаешь, мама, — сказал Саша. — Ее ботинки сплетены из прутиков, для которых взяли эозит.

Нина прищурилась.

— Что ты сказал?

— Эозит. Это такой камень. Настоящий.

— Господи, откуда ты знаешь?

— Сегодня в музее слышал. Та шкатулка, что тебе понравилась, была из эозита. Я на табличке прочел.

— Он абсолютно прав, — заметила Лидия. — Лапти у нее из эозита. Мальчик унаследовал твой острый глаз, это очевидно.

Нина на мгновение задумалась, склонив голову набок, как делала всегда, когда пыталась сосредоточиться. Внезапно у нее закружилась голова, она оперлась о прилавок, чтобы не упасть, и, улыбнувшись, заставила себя говорить дальше.

— Ты знаешь, как еще мы называем такие вещи? — спросила она, стараясь дышать ровно. — Произведения искусства.

Саша рассеянно посмотрел на нее.

— Словом «искусство» называют все, что совершенно в своем роде, но оно также сродни слову «искусный», то есть умеющий очень хорошо делать какие-то вещи. Когда мы называем что-то произведением искусства, выражение это имеет двойной смысл: во-первых, оно означает, что предмет этот совершенен во всех отношениях — посмотри, например, какая здесь прекрасная работа по золоту или резьба по камню, — и во-вторых, подразумевается, что его сделал мастер, одинаково искусный в разных техниках и умело применяющий их в одном изделии. А теперь покажи мне еще какое-нибудь произведение искусства.

Саша прошел вдоль витрины и задумался. Он задержался у небольшой скульптуры, постоял у фарфоровой чашки и наконец остановился у золотого портсигара Фаберже, покрытого полупрозрачной перламутровой эмалью и усеянного бриллиантами.

— Вот это, — сказал он, указывая на портсигар.

— Почему ты так думаешь?

— Ну, здесь и золото, и эмаль, и бриллианты. Все это кажется мне совершенным. Его делал один человек?

— Нет, Саша, не один. Правда, в восемнадцатом веке такие вещи вполне мог делать и один мастер, желающий блеснуть своими талантами. Но над изделиями Фаберже всегда трудились несколько человек. Поэтому его вещи так красивы. Каждый мастер владел своим ремеслом в совершенстве. Это были лучшие золотых дел мастера, эмальеры, резчики по камню и ювелиры. Результат их общей работы тоже можно назвать произведением искусства.

Нина поцеловала смущенно отпрянувшего сына и без сил опустилась на маленький позолоченный стульчик.

— Весь в тебя, — начала было Лидия, но вдруг заметила, как устала ее подруга. — Ах, извини. Тебя надо было сразу усадить. Сейчас попьем чаю, и я покажу тебе ту самую вещицу. Ко мне попала чудесная рамка Фаберже с незнакомыми мне инициалами. Люди на фотографии мне неизвестны, но если ты их узнаешь, мы сумеем расшифровать монограммы и установить происхождение рамки. Поможешь мне?

— Попытаюсь, — рассеянно ответила Нина, с нежностью глядя на Сашу, который делал вид, что стреляет в фигуру казака со вскинутым ружьем. — Но ведь фотографии в рамке могли поменять не один раз, так что с точностью ничего утверждать нельзя.

Лидия принесла чай и, вытащив из-под прилавка широкую рамку, поставила ее перед Ниной.

Та быстро ее осмотрела.

— Вятская береза с серебряными накладками в стиле ампир, картуш с русской буквой «Ш» и графская корона. А люди…

Нина перевела взгляд на коричневую фотографию.

— Да это же Гага и Биби! — воскликнула она.

— Кто? — переспросила Лидия.

— Мои дед и бабка по материнской линии: князь и княгиня Ивановы. Как странно, что в этой рамке их фотография — монограмма не соответствует…

У Нины вдруг перехватило дыхание.

— Нина, что с тобой? У тебя такой вид, словно ты сейчас упадешь в обморок.

— Где ты купила эту рамку?

— У одного дилера в Париже. А что?

— Эта рамка принадлежала семье мужа моей сестры, графам Шутиным.

— Думаешь, это твоя сестра ее продала?

— Уверена, что это она, — отрывисто бросила Нина, отвернувшись от фотографии и поспешно глотая чай, чтобы подавить приступ внезапной тошноты.

Лидия с сочувствием посмотрела на подругу. Нина уже много лет не разговаривала с сестрой.

— Послушай, Нина, — начала Лидия, осторожно извлекая снимок из рамки. — У меня полно фотографий императрицы Александры, которые я могу сюда вставить. То, что твоя сестрица распродает вещи своего мужа, еще не значит, что ее предки должны быть выставлены в витрине магазина.

С этими словами она торжественно вручила фотографию Нине.

— Татьяна все делает не думая. Она просто не привыкла думать, — мягко произнесла Нина, убирая фотографию в сумку. — Лида, позволь я тебе заплачу.

— Вздор. Это я должна заплатить тебе за установление принадлежности.

— Тогда мы в расчете. Еще раз спасибо.

— Мы идем? — подал голос Саша.

— Да, дорогой, мы уходим. Попрощайся с миссис Крейн.

Очутившись на улице, Саша немедленно спросил:

— Мы едем к мадам Тюссо?

— К мадам Тюссо, — ответила Нина, помогая ему сесть в такси.

Она закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья. Саша с довольным видом устроился рядом и стал смотреть в окно, по которому стучал дождь.

Ранним январским утром Александр Озеровский стоял у автобусной остановки на Пятой авеню. Натянув коричневые замшевые перчатки, он смотрел в сторону Девяносто шестой улицы, не обращая внимания на собравшихся на остановке людей. Они же с любопытством поглядывали на хорошо одетого молодого человека, одиноко стоявшего на краю тротуара и явно выделявшегося из толпы.

Саша, как все звали его на русский манер, не был красавцем, но внешность его невольно привлекала внимание. Ясные серые глаза, орлиный профиль и гордая осанка (результат многолетних занятий верховой ездой) выдавали в нем принадлежность к нью-йоркскому высшему свету.

Несмотря на довольно ранний листопад, на деревьях в Центральном парке еще оставались побуревшие листья, упрямо льнувшие к обледенелым ветвям. У тротуара разлилось целое озеро грязной воды, которое проходившие мимо легковые автомобили и автобусы безуспешно пытались объехать. Заметив приближающуюся машину, Саша быстро отступил назад, чтобы его не окатило водой. Другим ожидающим повезло меньше. Погруженные в чтение газет, они отскочили слишком поздно, отчаянно ругаясь и отряхивая мокрую одежду.

Стоя среди ворчащей толпы, Саша продолжал смотреть на поток машин, надеясь поймать свободное такси. Если не повезет, придется идти пешком. Перспектива ехать в переполненном автобусе в компании мрачных промокших людей его совсем не привлекала. Кинув взгляд в сторону парка, он заметил прислонившегося к ограде бродягу. На голове у того была большая корона из фольги, а в руках плакат с надписью: «Свергнут с престола. Согласен править за еду».

Сумасшедший город, подумал Саша. Пошарив в карманах, он подошел к бродяге и бросил всю найденную мелочь в жестяную банку у его ног.

Саша посмотрел на массивные часы из розового золота — их подарили дед с бабушкой, когда ему исполнился двадцать один год, — и понял, что опаздывает. Потеряв надежду поймать такси, он пошел пешком. Оставив позади вымокших людей, среди которых был свергнутый монарх, он пустился в путь той размашистой походкой, которую так часто критиковали его друзья.

Саша хорошо знал Пятую авеню. Он всю жизнь прожил в Нью-Йорке, и его теперешняя квартира на Девяносто седьмой улице находилась всего в шести кварталах от дома, где он жил в детстве, пока не умерла мать. Однако сегодня прогулка по Пятой авеню была настоящим испытанием. В попадавшихся на пути зданиях Саша видел лишь дома людей, которых не смог склонить к участию в художественных аукционах «Лейтона».

«У нас же неплохой подбор вещей, — утешал себя Саша, шагая по улице. — Серебряный чайный сервиз Фаберже, столик с серебряными накладками, принадлежавший великой княгине Марии, позолоченный рыбный прибор. Есть картины Серова и Левитана, но нужно что-то еще. Что-нибудь такое, что могло бы конкурировать с тем проклятым колье у „Кристи“».

Саша взглянул на здание, мимо которого проходил. Пятая авеню, дом № 1003. У Трэвисов есть часы в виде яйца, покрытого лососево-розовой эмалью, но они не хотят их продавать. Как там сказал мистер Трэвис? «Я жду, пока стабилизируется рынок». Чепуха. Его жена хочет попасть в попечительский совет Метрополитеноперы, все члены которого являются клиентами «Сотби». Она, вероятно, надеется использовать часы как приманку, которая поможет ей достигнуть вожделенной цели.

Дом № 980. Здесь дела обстоят не лучше. Мадам Жобер продолжает дразнить его ожерельем из миниатюрных яиц Фаберже, но назначенная ею цена слишком велика. Она включает приглашение провести вместе выходные на ее вилле на Ривьере.

На дом № 925 Саша даже не посмотрел. У миссис Ллойд Уинтроп имеется серебряный сервиз, который Фаберже сделал для сестры Николая Второго, Ксении, и она каждый год, предварительно измотав Сашу переговорами, в последнюю минуту отказывается его продать.