Читаем Не сегодня – завтра онлайн бесплатно

Выражаю глубокую признательность издательству «Пробел» и лично Алексею и Ивану Плигиным за издание моей книги!

Как-то позвонил мне московский поэт Николай Афёров и попросил помочь ему набрать тексты своих стихов, он собирается их издать. Эта просьба сняла один из кирпичей с моей души, я-то давно знаю, что картина современной русской поэзии без его творчества будет неполной, а между тем, даже в интернете стихов его не найти, разве что, кто-то очень покопается и обнаружит ставропольский альманах «45-я параллель», который его когда-то публиковал.

Непривычно высокий общий уровень его поэзии заставляет вспомнить о, казалось бы, утраченном понятии "культура стиха". Искушённый читатель может со мной не согласиться, с точки зрения поэтической техники, у Николая простой, ямбический репертуар, что до интонации, он чуть ли не монотонен, но абсолютно естественен. И эта органика, подтверждает правоту человека пожившего и давно воспринимающего жизнь не по книгам, а такой, как она есть, не без иронии, но не собирающегося её ни разоблачать, ни олитературивать, позиция, скорей, прозаика, но почему-то в стихах. Отсюда непривычность образа, чуть ли не бытописателя. Быт дан и органичен, становится стройматериалом для стихотворений, и читатель воспринимает его не как метафору, а как проблему бытия сквозь тему "быт и я".

Поэзия Афёрова – это осмысление и, прежде всего, его отношений с женщиной. Пафос не просто отсутствует, напротив, нечто пафосное можно и процитировать, затем, чтобы съязвить.

Но даже за иронией – мысль, слишком основательная, чтобы называть её задней, а женщин – бабами. Опыт жизни – основной подтекст его поэзии.

Даже у завзятого литературоведа язык не повернётся обозвать предмет его раздумий героиней или лирическим персонажем, но только совсем уж поверхностная читательница не поймёт, что стихи не только про то, с кем он переспал, кому изменил, от кого ушёл, что всё это прежде всего о любви. Но, как писала Эмили Дикинсон: "Я пропустила имя и глагол". Афёров сам глагол не пропустит, но употребляет исключительно в его утилитарном значении и, уж конечно, со всенепременной рифмой, что только удваивает иронию:

При внешней чуть ли не нарочитой традиционности, если взять признанную классику, Афёров ничьей традиции должным образом не следует. Но если вспомнить авторскую песню лучших времён, традиция несомненна. Это Владимир Высоцкий открыл нам в прошлом веке, что можно, и даже не просто стихами, а под гитару пропеть: "…на тридцать восемь комнат всего одна уборная", и это будет точно про целую эпоху. Не случайно, любители авторской песни всегда зовут Афёрова в свои традиционные поездки на природу, на пару дней.

Русскому любителю поэзии невероятно повезло с лирикой, особенно женской, совершенно исключительного уровня и диапазона. Но после Маяковского в отечественной поэзии XX века об исключительности мужской любовной лирики говорить не приходится. Безусловно, есть счастливые исключения. Ахматова как-то заметила об одном стихотворении о любви, автору не хватило цинизма, чтобы это стало стихами. Наша мужская лирика эмоционально и по мысли сводится, в основном, к восхищению "пред чудом женских рук, лица и плеч, и шеи". В русской любовной лирике хозяйничает исключительно женщина, и для драматургии отношений не хватает сколько-нибудь полно прописанного мужского образа. Только теперь в этом вакууме появляется даже, порой, нарочито простой, но живой и полноценный образ любящего мужчины, умеющего немногословно не только заявить об этом, но устанавливающего мужской взгляд на женщину и на любовь, такую, как она есть, без романтических затей, но и без цинизма, ни то, ни другое не нужно, если автор эмоционально честен, и читатель может, наконец, увидеть сформулированным то, что он если и не всегда знал, то чувствовал, а читательницы – узнать многое из того, о чём чаще могли лишь догадываться.

Как автор Афёров не прячется ни в стихах, за лирическим героем, ни в жизни, напротив, если его пригласить, охотно выступит; обладая выразительным голосом, он хорошо читает и свои стихи и, по памяти, поэтов, о которых большинство слушателей не знает ровным счётом ничего, как и о самом Николае.

Было бы нелепо рассуждать, насколько он близок к народу, или далёк от него, потому что его творчество вызывает в памяти, казалось бы, отжившую формулировку: поэт из народа. Не в стиле русского фольклора или country, для этого он слишком органичен, это хорошо узнаваемый, наш менталитет, наша национальная культура, т. е. давно не салон, но и не на кухне, не вешние воды, а зрелые годы. Наконец-то, наша любовная поэзия добралась до двуспальной кровати. Поэтому, хотя Афёров и входит в отечественную литературу с некоторым опозданием, смею вас заверить, что это надолго.

Транжирим дни на то на сё,

А их считают где-то.

Уж в книгу Красную внесён

Последний листик лета.

И начался отсчёт иных -

Дней бесконечно серых,

Где каждый следом – лишь двойник

В обновах без примерок.

У плодовых – рост в плоды,

Всякий год – с приплодом.

Тяжело растут сады

Непорожним ходом.

Одногодки из берёз

Как одна пустились в рост -

Выше, выше, выше.

А у этих – всё не так,

Вкривь да вкось да враскоряк,

К нам в окошко на чердак

Веткой спелых вишен.

Пока поёт постылый ветер

Над замороченной рекой,

В его единственном куплете

Ты будешь лучшею строкой,

Ты станешь лучшею берёзкой

В моём осиновом лесу,

Сучком, задоринкой, загвоздкой -

Тебя я в сердце понесу.

Мокрые подушки,

Школьная тетрадь.

В тесноте однушки -

По живому рвать.

То ли дело – трёшка,

В комнату – замок.

Вот твоё окошко,

Вот твой потолок.

Не соглашаясь, что больны

И прогрессирует недуг,

Им кажется – они вольны

Убрать подальше ноутбук,

Сменить приличный телефон

На непривычный городской,

Вернуть на стол магнитофон

Из упаковки заводской

И пить всю ночь и день-деньской.

Поступок глупый, но мужской.

И дом большой, и всё большое -

Большое тело и кровать.

Я бы попробовал чужое,

Да только грех чужое брать.

Не к ночи да и не к столу

Порой достаточно и слова.

Загнали в угол -

Стой в углу,

Но не бери чужого.

Станешь, не станешь поэтом -

Бабушка надвое, но

Сказано было при этом:

Спросится, если дано.

Старого сада тропинка,

Полуразрушенный дом.

Полная жизни картинка,

Крайний в собрании том.

С поникшим флагом по ночам

Районная управа.

И лишь на зависть москвичам

По трассе в область, справа,

Для припозднившихся машин

Приметой девяностых -

Самса, цветы и магазин

Для, извините, взрослых.

Там в темноте при свете глаз

Играет гранями стакан,

Там в шалаше, как в первый раз,

В неделю раз скрипит диван.

И та, что, кажется, женой

Мне вправе называться,

Предпочитает жить со мной,

Чтоб там не примелькаться.

Как в магазине, по одной

Цене в одной стране -

По тридцать пять, по сорок три,

Не хочешь – не бери.

За подоконником – пейзаж,

Сиреневым – сирень.

Купи, но это не продашь

И в самый чёрный день.

Как бывший книжник, фарисей

И сам себе спаситель,

На жизнь с её неправдой всей

Смотрю, как телезритель.

А с интернетом замутить,

Где учит всякий неуч,

Одно – как травку покурить,

Другое – жёсткий "герыч".

Ни табака, ни турника,

Стульчак опущен к унитазу.

Повсюду – женская рука

И окрик чувствуются сразу.

Едва заходишь – муженёк

Выходит в тапочках навстречу.

Встречать гостей – его конёк:

Иных уж нет, а те – далече.

С пустотою вина в стеклотаре

Наполняются чувством слова.

Ты сказала – я молча ударил.

И уже я не прав – ты права.

Ты достанешь заветную бритву

И, когда я усну, подойдёшь.

Это я сочинил как молитву.

Ты не тронешь меня. И не трожь.

Мужик, бывало, за бабу бит,

Ей дома давал ремня.

А ведьма ведает, что творит,

И спрос с неё – как с меня.

Среди сушёных крысиных лап,

Отваров целебных трав

Она играет влюблённых баб -

И плачет переиграв.

Под рёв "Металлики" с Горбушки

Портвейн стаканами – с утра.

Когда-то юные подружки

Ломились в гости на ура.

Теперь под песенки Земфиры

В онлайне через усилок

Грустят, забившись в уголок,

Заполнив женами квартиры.

Когда я вижу и не вижу

Твои глаза под тенью век,

Когда я слышу и не слышу,

Что я любимый человек,

Мы, значит, рядом,

Значит, вместе.

Лежим и слушаем себя,

Друг друга.

Ты целуешь крестик,

Почти любя…

Прочти – любя.

Как пилот – автопилоту,

В лабиринте городском

О себе ему заботу

Поручаю целиком.

Знает, где какая тропка,

Видит он и цель пути.

Жизнь – не пятничная пробка,

Не Тверскую перейти.

Ветки колючие старого ельника,

Вотчина злых пауков.

Время грибов – как отмазка бездельника:

Вот, мол, я в деле каков!

Чем, мол, я хуже простого рабочего

Или крестьянина – чем?

Прямо по жизни иду, не обочиной,

Что наберу, то и съем.

И, прогибаясь себе в удовольствие,

Лезу за каждым грибом.

Осень меня приняла на довольствие,

Дав заработать горбом.

Пока не вытолкнут за круг

Борцовского ковра,

Любой приём – с захвата рук,

Любой бросок – с бедра.

Так начинается борьба,

Естественный отбор.

Победа Божьего раба

Над госпожой Игнор.

Когда втроем за честь мундира

Тебя зовут поговорить,

Когда дуэлям на рапирах

Предпочитают морды бить -

Кого исправила могила

Или тюрьма остановила?

Хорош горбатого лепить!

Терпимей надо быть, терпила.

Эй, гопота, терпимей быть!

Такая луна,

Что нельзя не влюбиться

В такую луну.

Влюбиться, напиться

И спать завалиться

В постель с ней одну.

И пусть себе звёзды

Чего-то гадают,

Чего-то там видят,

Чего-то там знают,

Как бабы, точь-в-точь.

Мы с ней занавесимся

Шторой дырявой

И будем ворочаться

Слева направо

Всю ночь.

Опять звонят по телефону

Мои рекламные друзья -

К очередному лохотрону

Как подключиться должен я.

Абракадабра для поэта,

Я знаю всё – и, стало быть,

Чтобы запомнить как-то это,

Я должен что-нибудь забыть.

След луны на половице

Рваной шторой не закрыть,

Сильный пробует напиться,

Слабый пробует не пить.

Отвернусь к стене и плачу

Обо всём, закрыв глаза.

Был бы сильным – жил иначе,

Так иначе, как нельзя.

Исторический паркет

Посреди Арбата.

Каждый метр – как километр,

По цене квадрата.

Историческая даль,

Та же глушь – и та же

Бесконечная печаль

Русского пейзажа.

По простоте или со зла,

С какого перепуга,

Чего ты только ни плела

Своим друзьям, подруга,

Про нас с тобой и про меня,

Такого вот сякого.

Вольно же было обвинять

Меня, да и не ново.

Твой бывший муж

Объелся груш

И умер виноватым.

Я сомневаюсь:

Так ли уж,

Таким ли уж горбатым?

В пролёт чего-то там

Между балясин

Мелькнула тень -

И некого спасать…

Остановись, мгновенье,

Я прекрасен! -

Едва успел сказать.

Успел сказать.

Сотни пройденных миль

На предмет многожёнства.

Всюду смешанный стиль

Нищеты и пижонства.

По себе и сужу,

Ибо сам не монах,

И до снега хожу

В белоснежных штанах.

Если в женских глазах восхищенье

При домашнем каком освещеньи,

Поневоле приходится стать

Лучше всех, а плохим – перестать.

Но ты знаешь себя как никто,

И тогда надеваешь пальто -

И идёшь побродить, погрустить,

Никому ничего не простить.

Откуда к нам такие сливы -

С кулак жены величиной,

Мясисто-глянцевые дивы

Средь нашей флоры земляной?

Средь редьки, лука и моркови,

Среди картофельных мешков…

С каких вершин, с каких предгорий

Завёз в Москву их мэр Лужков?

Должно быть, где они цвели,

Над ними ангелы кружили,

Тычинки мощные трясли

И пестики им теребили

В том райском уголке земли.

Когда б мой, скажем, зад

Мелькал на всех каналах,

А не искал проблем

В котельных и подвалах,

В разборках у воды,

В кустах осенних сада

С тем, с кем не только пить,

Но и не пить не надо.

На родине моей

На малой, где бываю,

Бывает, что не пью,

Бывает – выпиваю.

Былых учителей

Бывалые повадки:

– Ну, как твои дела?

Да видим как – в порядке…

Не захожу в колбасный

С картошкой на пюре.

Мой черный день – он красный

В любом календаре.

И только православный,

С иконой в разворот,

Где Пасха – праздник главный,

Божится, что не врёт.

Кому-то борода и седина -

И ноября гнилая середина.

Кривым ребром куражится жена,

Хитра как бес, цела и невредима.

Тот самый бес в то самое ребро -

И вот уже ни удержу, ни сладу

Нет со старухой. Громыхнёт ведро -

И хлопнет дверь, впуская в дом прохладу.

Довольствуясь малым во многом,

Согласен с прижимистым Богом -

Знать меру в подобных вещах.

Но если бы с хлебом насущным,

Не прямо сейчас, а в грядущем,

Желательно с мясом, погуще -

Хотя бы тарелку борща!

Исписав не одну тетрадь,

Не одну и ещё одну,

То, что муза моя – не б**дь,

Утверждаю на всю страну.

Может, было чего порой

И водилось за ней когда,

Но сегодня лишь мой герой

Знает, где у неё звезда.

Из Подмосковья мусора

Дежурят сутки через трое,

И электричками с утра

С работы едут, как герои.

И пробавляются пивком,

Сменив погоны на «гражданку»,

И Некто дружеским кивком

Благословляет эту пьянку.

Я был свидетель: трое пьют,

Четвертый с пятым лезет драться.

И все по ксиве достают

И начинают улыбаться.

И я подумал: "Кто я тут?" -

Без ксивы, денег, без билета.

Случись чего со мною где-то,

Меня, как мусор, заметут.

Они доедут

И дойдут.

Их подвезут до поворота.

Быть в форме – это ли не труд,

Чем сутки-трое не работа?