Читаем Вот ты какая, Россия онлайн бесплатно

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В последней оставшейся в городе конюшне умирал старый конь. Ребятня, всегда всё узнающая вперёд всех, узнающая со всеми подробностями, осведомлённая точнее всех, уже обсуждала эту скорбную для всего города весть. Ведь умирал не просто конь, умирал Рыбак.

Кончилась Великая Отечественная война. Здесь, на Севере, войны не было. Но шахты построили именно из-за войны и в те военные годы. Нужен был уголь воюющей стране. И восстанавливающейся Родине тоже нужен. Много народному хозяйству надо было угля. В начале пятидесятых построили свою ТЭЦ, решили вопрос электрификации шахт. И тягловая лошадиная сила стала не нужна под землёй. А кони остались.

Часть конного парка продали на мясо. Как говорили мальчишки: татарам на колбасу, хотя и сами аппетитно уплетали полукопчёную конскую.

Другая же часть коней была предназначена для работы на поверхности. Но большинство коней на солнечном свету слепло и погибало. Опять же вездесущие пацаны утверждали, что это происходило из-за тупости начальства: надо было глаза животным завязать и постепенно приучать их к солнечному свету. А ещё лучше выводить их из шахты зимой, в Полярную ночь.

Но, как бы то ни было, из всех животных-работяг остался только один светло-рыжей масти с ещё более светлыми гривой и хвостом, небольшого росточка с мохнатыми толстыми и сильными ножками конь. Кличили кроткого характера работящего коня Рыбаком.

Мальчишеские слухи утверждали, что, как рассказывал достойный уважения и авторитетный конюх, правда, слегка выпивший, Рыбак был монгольской породы. Что малочисленный, но дружественный нам монгольский народ в годы войны помогал Советской стране, чем мог. Что Рыбак оттуда, из монгольских степей. И ещё конюх рассказывал, что у Рыбака есть медаль. Настоящая – человеческая, а не та, что дают на выставках и соревнованиях. И ещё конюх рассказывал кучу других историй и небылиц, покуда не набирался до отвала. Закрыв предварительно конюшню, уважаемый падал на телегу и лишь иногда мычал и стонал во сне.

Я тоже иногда бывал на этой конюшне. Даже несколько раз сидел верхом на впряженных в телегу лошадях. Затем бродил с мальчишками по конюшне, заглядывал в стойла. Рабочие нас не прогоняли до тех пор, пока кто-нибудь не набедокурит. А когда это случалось – выгоняли, строго прикрикнув, но не зло, так, для порядка. Мы шли к берегу реки за конюшню. Там на огороженной жердями поляне помоложе и покрепче конюхи приручали и укрощали молодых жеребцов. Там же на пароме перевозили сено через реку. И там же был чистый воздух с запахами воды, тины, сена и конюшни.

Заканчивалось наше посещение тем, что мы догоняли попутную телегу, запрыгивали на неё и ехали ближе к дому. Возница нас не гонял, просто даже внимания на суетящихся и гомонящих ребят не обращал.

А на следующий день, возвращаясь из школы, мы вновь встречались с нашим любимцем Рыбаком. Увидев мальчишек и девчонок, конь радостно фыркал, кивал большой головой, часто жевал удила и старался высоко и красиво занести передние неуклюже толстые, натруженные ноги. Ребятня радовалась не менее старого коня и весело, с визгом, сломя голову возвращалась назад к школе. Рыбак со старым конюхом привозили в школьный буфет обед для второй смены.

Конюх отстёгивал удила, вынимал изо рта нашего любимца, как нам казалось, издевательскую железку и шёл разгружать термоса и ящики. А пацанва забавлялась и кормила своего любимца. Кто скармливал ему свой завтрак, кто дёргал с газона травку, а кто бежал в буфет за булочкой по три копейки. Рыбак позволял делать с собой всё, что угодно. Его гладили, чесали, осматривали старые полустёртые зубы, поднимали поочерёдно ноги, разглядывая маленькие подковы на копытцах. Самых маленьких сажали верхом. Кто постарше – на Рыбака не садились: уважали его преклонный возраст. Рыбак всё стойко переносил, лишь изредка фыркнет и подаст назад. Тут же находили «виновника» и прогоняли прочь от коня. Затем выходил старый конюх, и они с Рыбаком уезжали. На телегу никто не садился: тяжело маленькому пожилому коню. Мы шли на остановку автобуса и продолжали перерассказывать друг другу всякие небылицы про Рыбака.

Я не очень-то верил во все эти рассказы, хотя и любил Рыбака по-детски искренне. Но однажды я увидел Рыбака в Первомайской колонне демонстрантов. Кроме него там были ещё лошади: и моложе, и стройнее, и красивее, и… Но Рыбак приковал всё моё внимание, остального я просто не замечал. Шерсть на нашем любимце лоснилась, грива и хвост украшены цветными шелковыми лентами. А, главное, на груди на красном бархатном фартуке-нагруднике красовались две медали. Они переливались и сверкали на ярком весеннем солнце. Одна, я её не рассмотрел, из белого металла с непонятным изображением. Сколько я теперь ни силюсь, не могу восстановить в своём воображении её вид. Зато другую я запомнил навсегда: с профилем И.В.Сталина и с чёрно-оранжевой лентой. Рыбак – герой! Даже орден на груди моего отца не мог сравниться с этими медалями! Я ликовал: Рыбак – герой! Наш любимый конь – герой труда!!! Рыбак на демонстрации в одном ряду с нашими заслуженными горожанами! В этот первомайский день я поверил всем рассказам о Рыбаке, какими бы неправдоподобными они ни были.

Шли годы. Мы росли, а Рыбак старел, дряхлел. Настало время, что он не мог уже и обеды возить в школу. Мальчишки иногда его навещали, ласкали и разговаривали со старым конём. Он стоял в своём стойле, смотрел на нас большими мутными и грустными глазами и лишь изредка кивал своей огромной головой.

Ребята оставались в конюшне, смотрели других лошадей. А я выходил во двор. Полупьяный старый конюх, задав корм лошадям, садился со мной на телегу и рассказывал. Рассказывал о своей нелёгкой жизни, о лошадях и, конечно же, о Рыбаке.

– Понимаешь, – говорил мне, – сынок, утром выводим своих коней запрягать, а Рыбак в стойле. У него почётное место. На пенсии он, заслуженно отдыхает. Но нет же! Ржёт, аж в груди у него клокочет. Вырвется из стойла, он же не привязанный стоит, бредёт к телеге, становится меж оглобель и ждёт. С места его не сдвинешь, пока не запряжёшь, и не пройдёт он, волоча телегу, пару кругов вокруг конюшни. Только тогда распряжённый сам уходит в своё стойло. Стоит и прямо плачет. Сил у него нет, а работать хочет. Не может он не работать. Он конь рабочий. Вот такие и люди есть. – Рассказывает старый конюх, достав из бездонного кармана плаща-балахона перочинный ножик, которым тщательно и аккуратно начинает обивать сургуч с горлышка очередной бутылки «Московской», – Помрёт скоро Рыбак, – заканчивает старик, вдруг, часто-часто заморгав, отворачивается и смотрит высоко вдаль, куда-то за реку, за лес, за горизонт.

А через некоторое время среди вездесущих мальчишек пошёл слух: Рыбак умер. И другой, нелепый и жестокий: продали Рыбака татарам на колбасу. Но вторую сплетню сразу же отвергли: такого не может быть никогда, потому что такого быть не может. Говорили, что умер Рыбак после очередного круга, протащив свою телегу по двору. Пришёл в своё стойло и умер. Умер на своём трудовом посту.

Говорили, и даже находились очевидцы и участники, что Рыбака на пароме старый конюх перевёз на другой берег реки и похоронил его на лугу у леса. Говорили, что на его могиле поставили памятник с красной звездой и надписью: «Рыбак. 1940—197_». Говорили, и даже находились свидетели, что за могилой ухаживают все рабочие конюшни и жители близлежащего посёлка. А старый конюх уволился на пенсию, и никто не знает, где он сейчас.

Я приходил один, без ребят, на берег реки у конюшни. Поднимался на самый высокий бугор и всматривался в даль другого берега. Луг просматривался до опушки леса. Но памятника я не увидел. Но мне так хотелось, чтобы он там был – памятник коню-герою труда. Просто я его не нашёл. А он есть… Со звездой…

Сегодня ночевать домой Витя не пошёл. Валенки сырые, Руки-ноги уже не шевелятся. А поесть и дома нет ничего. Сторож дед Тихон напоил Витю малиновым чаем, накрыл старой войлочной попоной и что-то долго-долго бурчал: то ли учил молодёжь, то ли жалел её, а быть может что-то вспоминал.

Латаные-перелатаные валенки долго оттаивали, лёд долго не сдавался, но всё-таки тепло печки-буржуйки победило ледяные сосульки и снег. Через некоторое время пар тонкой струйкой стал подниматься от валенок к дощатому потолку сторожки, теряясь в темноте. Витя сомкнул глаза: к утру обувка будет сухой, дед Тихон досушит, а где надо подлатает. Он хоть и бурчит, но жалеет мальчишек, которых война из школы загнала в конюшни, на фермы, в поля.

Сон мгновенно всем мальчишеским организмом. Витя впал в бездонную пропасть, блаженно паря над землёй, над временем, над всей Вселенной. И он ещё сильнее зажмурил глаза, чтобы дольше не просыпаться, продлить до вечности сладостное блаженство сна.

– Мама, мам, папа пришёл, – вбежал в дом Витя.

– Умывайтесь с отцом, сейчас стол накрою, ужинать будем.

Пока Витя поливал отцу на руки, шею, а затем сам фыркал, как отец, под струёй прохладной колодезной воды, мама накрыла на стол и, не дожидаясь мужчин, начала кормить младшенькую Нюрочку. Витя больше любил ужин, потому что все вместе за большим столом, потому что счастлива мама, потому что уставшие отцовские глаза нежно и гордо смотрят на всю семью. Все вместе и все счастливы.

В прошлую субботу отец брал сына в ночное. Только что закончился сенокос. Свежие душистые стога в вечерних сумерках казались сказочными исполинами. Витя, сидя на широкой спине старого коня Рубина, представлял себя добрым молодцем, готовым сразиться с громадным чудовищем, но, подскакав к стогу, вдруг оказывалось, что громадное чудовище позорно бежало, и всё наше войско – колхозный табун – праздновало победу. Нахлебавшись ухи, сваренной из свежевыловленных ершей, Витя лежал на копне сухого ароматного сена, очарованно глядя на угли догорающего костра, слушал, боясь пропустить самое интересное, рассказы старых конюхов.

Эх, вырасту, буду конюхом, как отец.

Нет, Витя, жизнь распорядилась иначе: раньше, чем вырос, ты стал конюхом, и не как отец, а вместо отца…

В тот вечер отец ужинал молча. Над столом висела тягостная тишина. Допив молоко, отец долго скручивал цигарку, но она не поддавалась онемевшим пальцам. Оторвав новый листок от сложенной в книжечку газеты, долго и сосредоточенно слюнявил толстую цигарку, прикурил от лампы и, наконец-то, заговорил. Нет, не заговорил, а глухо выдохнул вместе с махорочным дымом:

– Завтра ухожу…

Мать прижала к груди Нюрочку, правой рукой пытаясь обнять Витю, но, пошарив над его головой, не смогла этого сделать. Руки обмякли, слёзы залили материнские глаза. Витя, чтоб не заплакать, насупился и смотрел в дальний угол.

Шёл четвёртый день войны…

Через день Витя вышел на работу вместо отца. В колхозной ведомости появился первый трудодень на имя двенадцатилетнего конюха Зарубина Виктора.

К осени на конюшне осталось вдвое меньше коней. Мобилизовали животных на фронт. А из взрослых работников на конюшне остался только сторож дед Тихон. Старшим конюхом, или как он сам себя называл – заведующим – назначили Ивана Ивановича, паренька на три года постарше Вити. Став начальником, Иван Иванович начал бриться для солидности старой отцовской бритвой. Опасной бритвой с едва различимой надписью»Ленинград» давно никто не пользовался. Иван Иванович тщательно правил её о брючной ремень, но всё равно бритва больше резала кожу на верхней губе, чем едва пробивавшийся пушок. После таких процедур лицо заведующего было больше изрезано, чем выбрито.

Утро на конюшне начиналось большими хлопотами. Кормить и поить лошадей, пока не было студёных морозов, не составляло для ребят больших трудов. А затем начиналось: прибегал с нарядом Иван Иванович. Согласно этому документу следовало распределить коней и конюхов по колхозным работам. И, как всегда, чего-нибудь не хватало: исправной упряжи, телег, подкованных лошадей, возниц. Всегда всего не хватало. Иван Иванович кричал, сам проверял упряжь на каждой лошади, всё пытался сам переделать, исправить. Потом скакал в контору, возвращался с исправленным нарядом, вновь кричал и бегал, покуда конюшня не оставалась пустая, лишь из сторожки раздавался храп ночного сторожа деда Тихона.

Сначала было очень тяжело. После адского труда с зари до зари немели не только руки и ноги, но и весь позвоночник, гудела голова, оставалось лишь одно желание: упасть куда-нибудь и уснуть. Потом помаленьку привыкли. Привыкли и к крику заведующего.

Вчера вечером, когда Витя, задав на ночь сена лошадям, собрался уже идти домой, его отозвал Иван Иванович:

– Виктор, твоя очередь утром водопой обеспечивать. Смотри мне! – Без окриков и угроз Иван Иванович не мог отдать ни одного распоряжения. Он явно копировал старого председателя колхоза.

Председатель колхоза Пётр Ильич, одноногий красный командир, в гражданскую с М.В.Фрунзе до Памира ходил. Живая легенда, а не председатель! Как инвалиду и герою ему на отдыхе быть следовало, но война и его призвала служить Отечеству. Да он и не унывал. Мотаясь по полям и фермам на двуколке, успевал повсюду. Кричал, махал костылём из коляски, грозил всем трибуналом и вновь нёсся по полям и пастбищам. А угрозы оставались всего лишь угрозами. Кому грозить-то: бабы да мальцы – вот и вся «армия» красного командира Петра Ильича. Но и это «войско» рвёт жилы, помогает воюющим мужьям, отцам, братьям. С председателя взял моду кричать и грозить заведующий конюшней Иван Иванович. Несмотря на свои пятнадцать лет старался выглядеть не просто строгим, но и вовсе суровым:

– Смотри уж мне!..