Читаем Дети Ленина онлайн бесплатно

Домой Павел Иванович пришёл под синезвёздные сумерки, но Клавдия Семёновна, привыкшая к аритмичной работе мужа, ждала и подогревала остывающий ужин.

– Ну как с докторской? – спросила тихо, помогая снять пиджак.

– На весну передвинули. А с профессором Спиридоновым будем готовить новый вузовский учебник по истории. Так что работа – во! – провёл он ребром ладони по горлу. – А ты ездила в больницу? Как? – Павел нежно приобнял жену, погладил левой рукой её заметно круглившийся живот.

– В декабре. Во второй половине…

Он поцеловал её в висок, и они вместе пошли на кухню.

Павел Иванович ещё довольно молод: к тридцати пяти годам он – декан факультета, кандидат исторических наук, читает на трёх курсах лекции, занимается научной деятельностью. В соавторстве с коллегами готовит уже третий учебник по новой истории, благо после начала перестройки им разрешено работать с некоторыми архивами бывшего ЦК КПСС, кои были засекречены аж со дня смерти творца революции. Вероятно, их никто никогда не читал, а если и читал, то правду от народа скрывали так тщательно, словно это был какой – то драгоценнейший клад, который могли для своего блага похитить инопланетяне.

– Витя чем занят?

– На компьютере играет или смотрит что – то. Ты давай, сперва поешь. Сынок, папа пришёл…

Вид с седьмого этажа их московской квартиры был просто прекрасен. Осень начиналась теплотой, даже листья на деревьях в скверах ещё не начинали менять летний цвет, сама улица Гурьянова (первый разрушенный террористами дом осенью 1999 г. Прим. автора) была не оживлённой, а скорее тихой, по крайней мере шум авто не долетал до окна кухни, а окна спальни и гостиной выходили во двор, где днём и вечером была тишина. Они купили эту трёхкомнатную совсем недавно, переехав из двухкомнатной с Дмитровского шоссе, оживлённой магистральной улицы. Правда, пришлось залезть в долги…

– Пап, – заглянул на кухню вихрастый и худой сын – пятиклассник. – Ты сегодня набираешь?

– Нет, сынок. Я сегодня сочиняю, а набор – завтра. Оценки были?

– Не. Ещё не ставят. Неделю ж всего проучились.

– А, ну да. – Отец взлохматил сыну волосы. – Ты чем там занят? Играешь? А уроки?

– Выучил. Мама проверяла. Я тогда посмотрю новый диск?

– Опять какая – нибудь американская мура?

– Нет. У Мишки из сорок седьмой взял комедию о приключениях янки в Африке.

– Смешная? Да, а с английским как?

– Завтра беру диск для начинающих.

– Денег надо?

– Не-е. У меня ж остались от летнего заработка, – запивая компотом бутерброд с колбасой, сын на равных разговаривал с отцом, приученный говорить всё откровенно, без утайки и без скидок на возраст.

– Ладно, договорились, но на английский давай нажимай…

Поужинав, Павел Иванович собрался в гостиную, обложившись бумагами, Клавдия Семёновна пошла в спальню с вязанием.

– Я немножко поработаю, ты ложись, ладно, – сказал, прикрывая застекленную дверь гостиной.

Вот уже полгода он готовит книгу о Ленине, исследовав ту часть архивов, до которой был разрешён доступ. У него свой взгляд на историю, особенно на роль Ленина в судьбе России. Об Ильиче как вожде революции столько исписано – переписано, и всё настолько предвзято, что человек с нормальной психикой начинал понимать, что коммунисты для чего – то делают икону с основателя партии лицемеров, не зная и одного процента правды о жестокостях вождя. Раньше и Павел Иванович не знал, но вот уже десять лет имеет доступ к небольшой части партархивов и считает своим долгом рассказать людям правду о тиране. И хотя историки Дмитрий Волкогонов и Рой Медведев уже поведали миру о грязных делах идола коммунистов, Павел Иванович открывал всё новые подробности.

День был заполнен, потому и книгу писал вечерами. Работа продвигалась медленно: у него был не женский любовный роман, а история, правда о человеке, загнавшим Россию на задворки, доведя её до нищеты, а народ до могилы.

Неспешность объяснялась и тем, что Павел Иванович сперва писал карандашом, потом делал правку, много раз возвращаясь к тексту, а уж набело садился набирать на компьютере. Он включил телевизор, убавив до минимума звук, пробежал по кнопкам поиска каналов, но не найдя ничего музыкального, оставил какой – то очередной американский боевик. На экране шли драки, перестрелки, горели автомобили и вертолёты, рушились дома, гибли люди. И всё это на фоне мажорной музыки, за которую и зацепился слух.

Поработав с часок, пошёл спать. «Наверное, забыл выключить телевизор?» – мысль эта болью вонзилась в сознание, когда услышал тяжёлый взрыв, грохот, скрежет, какой – то страшный всхлип сына из его комнаты, жутко протяжный стон жены, почувствовал удар по голове.

И сквозь страшную боль опять подумал: «как эффектно и убедительно снимают фильмы эти американцы».

Яркий, но не резкий свет широким лучом тянул его в бесконечную высь. И не было никаких болей, тревог, мыслей. Было блаженство, продолжавшееся неизвестно сколько: отсчет времени прекратился. Он летел в какой – то огромной ярко – светлой трубе куда – то ввысь; и эта труба не кончалась и не сужалась, и музыка, доселе неслыханная, неслась непонятно откуда. Никогда прежде он не чувствовал такого состояния. Он летел, нет, парил куда – то выше облаков, выше звёзд, комет и галактик, куда не залетал ни один космический корабль.

Он не ощущал ровным счётом ничего: ни боли, ни тяжести, ни притяжения, ни полёта, ни парения, ни времени, ни пространства. Было просто блаженство. Чего? Отчего? И сколько это продолжалось?

Не чувствовал тела своего. И мыслей не было никаких. Не думалось вообще, ничего не вспоминалось. Наверное, это был не он? Но где же тогда он?

Какой – то тёплый ветерок, нет, просто дуновение все же стал ощущать. Что – то стал видеть. Миражи? Вроде люди. Незнакомые и какие – то бестелесные. Жёлтый огонь, огромные котлы. Струистое марево как – то пронизывало фигурки незнакомцев. Да и люди ли это? Какие – то образы, но силуэты просматривались людские. Оболочки как бы у них и не было, но ведь что – то было. Нет, не голографическое изображение, что – то другое, невиданное никогда ранее, необъяснимое и непонятное. И что – то стала воспринимать его душа. И тело (да и было ли оно у него?) замедлило движение. Воспарило, проецируясь в тёплом мареве, стало оседать ближе к бестелесным.

Внизу уже жарко. И на него смотрели. Или он на них. Какая – то сила, что несла его через белые туннели, стала опускать на какую – то твердь. И подумалось, что и он бестелесен, как и те, что смотрели.

Блаженство не тревожило, грело. И на всех стоящих у огромного котла, под которым горел огонь (непонятно – что горело), были блаженные улыбки. Наверное, и он улыбался незнакомцам. Но когда прекратилось его движение, он, коснувшись какой – то тверди, узнал одного из стояих. Вприщурь глаза, клинышком бородка, восковое лицо, лысина в большой череп невысокого человека. Ну, конечно же, это был… Неужели?

Перед ним стоял Ленин, выставив вперёд большую голову, похожую на смертоносное ядро для всего человечества.

– Господин Бланк? – оказывается, Павел мог говорить

– Что, батенька? Докопались до фамилии моей? – беззлобно улыбался лысый.

– А вы что – скрывали её? – тоже весело спросил Павел.

– Да меня все называли Ульяновым – Лениным, – довольнёшенек был невысокий.

– Знаю, знаю. Я про вас книгу пишу. Почти каждый день. Скоро уж в печать сдам…

– Книжки сочиняете? Ну и ну! Давненько тут писак не было, кто бы про меня сочинял, – улыбается Ленин. – У вас книжка хвалебная? Вас как зовут?

Павел назвался.

– Ох, Паша, Пашенька… Тут у нас секгетов нет. Хасскажите – ка, батенька, за что к нам попали? Тут все на виду, все в свегхсознании. Здесь не будет у тебя ни дгузей, ни вхагов. Здесь же вечность. Нет тут злости и зависти. Полное гавенство.

– Как при коммунизме, который вы хотели построить?

– Ну конечно, мой дхуг, конечно!

– Так я что – в коммунизме? – не удивляясь, весело спросил Павел.

– Нет, дохогуша, вы – в аду.

– При вас, господин Бланк, это разве не одно и тоже?

– Конечно, батенька, конечно! – сыпал смехом Ленин. – А чего вы скалитесь? Здесь же вы никогда не сможете сегдиться. Не может быть тут никаких эмоций, хоть плохое говохите, хоть хогошее….

– Для России вы ничего хорошего не сделали, а вот плохого с таким избытком, что никогда не расхлебать! Зло воцарилось на родине моей с приходом тебя к власти. И едва ли когда страна вычистит ту мерзость, что вы привили. Пять лет вашего правления навечно отразились страшной мерзостью для многомиллионного народа. У твоих большевиков совесть сразу отделилась от чести, правда на десятилетия стала безнравственностью, свободомыслие – дорогой на эшафот. Ваша диктатура пролетариата как система власти ничего, кроме преступлений, несчастий, нищеты не дала и дать не могла. Учение ваше, господин Бланк, или Ленин, если вам так нравится, обернулось на долгие десятилетия запретом на инакомыслие, извращением духовной мысли народа на одной шестой части суши.

– Стоп, стоп, голубчик, – перебил его Ленин. – У нас тут не пагтсобхание и не суд. И вхемени – вечность. Послушать вас очень всем интегесно. Такого обличителя мы еще не встхечали. Все сюда летели с хвалебными одами, вы – первый с кхитикой в мой адгес. Но я уж давно здесь, а вы на Земле всё хавно плохо живёте…

– Вы знаете, как мы живём?

– Да ведь каждый день сюда залетают люди из Хоссии, хассказывают. Так что мы обо всём знаем. Жаль только – нет обхатной связи и мы из своего ада никак не можем воздействовать на земную жизнь, – разъяснил Ленин.

– О, Господи! Да вы за свою жизнь столько гадостей натворили, что не дай Бог ещё сейчас как – то воздействовать на жизнь людей, – смеясь, ответил Павел.

– Для вас же, духаков, стагался. Как можно лучше хотел. А вы там завоховались. Я-то ведь не кхал ничего…

– Чего вы лучше хотели?! До вас Россия жила благополучно, не голодала, народ просто так не расстреливали. Вам же говорил Герберт Уэллс: «Будущее России – симфония мрака и ужаса». И он прав оказался, а не вы с вашей большевистской демагогией и ненавистью к своему народу. До вашей революции Россия продавала за границу миллионы пудов хлеба каждый год. Это больше, чем Америка, Канада и Аргентина вместе взятые. В 1913 году русский экспорт составлял уже более 10 миллионов тонн. Каждый год кроме хлеба страна продавала в Европу миллионы голов скота. Отличнейшего сливочного масла поставляла ежегодно по тысяче и более тонн. Только от экспорта масла страна получала вдвое больше золота, чем от всей золотодобывающей промышленности. Золотой запас у нас был больше, чем в любой другой стране Европы. А вы писали, что «…русский человек – плохой работник по сравнению с передовыми нациями». Нарочно «забыли», что в это самое время ваши передовые нации просто – напросто голодали. Немцы и австрийцы воровали друг у друга поезда с добычей. В 1917 году в Германии от голода умерло более 760 тысяч человек. А Россия до вас, господин Ульянов, трудностей с продовольствием не испытывала. Так – то вот! Пол – Европы кормила. И кто же это плохой работник? Вы сами – никудышный работник! В Самаре в качестве помощника присяжного поверенного вы вели восемь дел. И все проиграли! Разве не так?

– Э, какой гхамотный мужик попался! Тебя кто к аххивам – то секгетным допустил? Точно ведь всё знает, шельмец! – смеётся Ленин. – Так всё было, так…

– А вот при вас в России уже в 1918 году в городах выдавали по 50 граммов хлеба в день на человека. Голод парализовал страну. От истощения умерло более 5 миллионов человек! А вы давали команду, чтобы торговцев хлебом расстреливали на месте, без суда и следствия, у крестьян хлеб реквизировали силой. «Беспощадная война против кулаков! Смерть им!» – ваши слова. А лозунг «Грабь награбленное» был применён и в деревне, обращён против крестьян. Сосед шпионил за соседом и доносил на него. Ваши декреты об изъятии хлеба силой – разорили деревню, посеяли ненависть у людей друг к другу и к вашей власти. Крестьяне от продразвёрсток да продналогов превратились в рабов советской власти. Политика о принудительном изъятия продовольствия и привела к голоду. Вы издали декреты, где сказано, что «частная собственность отменяется без всякого выкупа, право частной собственности на землю отменяется навсегда». Хотя обещали в 1917-м – «Мир народам, земля – крестьянам». Обманули ведь.

– Так ведь клюнули, глупенькие, клюнули… – сыпет смехом Ленин. – Но как же ты, Павлуша, гхамотный такой, а в ад угодил? А? Ты не забывай, что в ту эпоху мы за гханицей стали покупать пгодукты и спасали от моха людей. Амегика нам не дахом помогала.

– Ага, за золото церковное, – продолжал обвинять Павел. – Пошли против религии, пограбив все церкви, монастыри, соборы. Иконы, оклады – там всё в золоте было, веками скапливалось. Не вами! Народом! Вы со своим другом Троцким в душу народа нагадили своим воровством. Более десяти тысяч священнослужителей расстреляли, когда те отказывались сдавать церковные ценности. Вы разорили почти семьсот монастырей, более тысячи соборов, тысячи церквей, силой забрав оттуда золотые изделия, променяв их на заграничную пайку. А монастырские люди сами кормились на своих землях и давали стране почти 20 процентов съестной продукции, выращивая её своими руками. Вы в души православных наплевали, ограбив их и уничтожив. А про христианство вы сказали: «Всякий боженька есть труположество». Такого плевка в души народов не мог позволить себе ни анархист, ни террорист.

– Эка беда! Пхоглотили ведь! Чего ты, пгаво, Павлуша, пхо попов заговохил! Тут ведь не хай…

– Ага. Ещё до того, как у руля встать, вы писали: «Долой поповско – сентиментальные и глупенькие воздыхания о мире во что бы то ни стало!» И призывали поднять знамя гражданской войны.

– А что? И пхизывал! Без войны – как? Вы знаете дхугой путь к миху?

– Путей много, господин Бланк. Войны ничего кроме разрухи и смертей не несут. Вы же вели открытую войну со своим народом, с религией. Своими гонениями на православную церковь уничтожили духовный источник, который тысячелетиями питал народные массы. Протолкнули через Совнарком декрет «Об отделении церкви от государства». За его осуществление с особым рвением принялись сотрудники Наркомюста, среди которых не было ни одного православного! Не об отделении церкви от государства пеклись бюрократы этого отдела, который называли Ликвидационным. Они ликвидировали всё и вся, что было связано с православием: храмы, памятники, монастыри, священнослужителей. Никто уж никогда не подсчитает, сколько было замучено в тюрьмах и расстреляно митрополитов, епископов, других священнослужителей. Только при вашей жизни расстреляно почти 3 тысячи монахов и монахинь, столько же церковнослужителей. Без суда и следствия, вообще даже безо всяких обвинений ещё 15 тысяч духовных лиц. А за что?