Читаем Воспоминания онлайн бесплатно
Николай Рыбалкин
Воспоминания
Под бомбами, или Как это было в Сталинграде.
1. Тревога
Тот выходной, совпавший с воскресеньем, мы с Шуркой еще накануне уговорились провести на Волге, куда давно уже собирались, но все никак не могли выбраться. Последний раз мы там были в начале мая, в большую воду. Взяли на прокатной станции у старика лодочника легкую двухпарку, переправились, изрядно поработав веслами, на левую сторону и долго путешествовали там по одной тихой, извилистой протоке. После душного и шумного завода, к которому мы еще не очень привыкли, это спокойное скольжение по упругой под веслами воде, под свисающими над тобой вербами и тополями, этот лес, по-весеннему зазеленевший и отражавшийся в реке, - все это тогда доставило нам столько тайной радости, что мы потом все намеревались эту вылазку повторить. Но двенадцатичасовые рабочие смены, особенно ночные, так выматывали силы, что свободного времени часто хватало только на то, чтобы отоспаться, а приходилось же еще попеременно с матерью что-то делать и по дому, и отстаивать изрядное время в очередях за продуктами.
К Волге у меня была давняя привязанность. В пору раннего детства, еще до того, как отец с матерью после долгих скитаний по чужим углам приобрели свою хатенку на северо-западной окраине города, еще в мои предшкольные годы, мы квартировали у одного из родственников, доводившегося мне прадедом, в его небольшой избе на самом берегу Волги, и простиравшаяся под обрывом огромнейшая река стала в моей жизни первой увиденной мною картиной большого мира открывшегося за порогом дома. С тех пор поблескивающие волжские плесы, катера и лодки, опрокинутые кверху килем на берегу или покачивающиеся на воде у причалов, проплывающие мимо празднично-белые пароходы и трудолюбивые буксиры, тянувшие на канатах огромные баржи, - все это пробуждало вол мне то особое, теплое чувство, какое возникает от встречи с чем-то уже давно занимающим место в твоей душе.
Все это было и на этот раз: и сверкавшая на солнце водная гладь, и белые пароходы, и легкая двухпарная лодка, которую нам дал все тот же знакомый старик, и желтый песок острова - все это было, но все было уже не то. Этот день с самого начала был помечен тревогой и предчувствием беды.
Утром, когда Шурка по заведенному обыкновению, выпустив из подловки своих голубей, поднял их в лет и мы, задрав головы, наблюдали, как они уходя все выше кругами, достигают уже высоты парящих в небе аэростатов воздушного заграждения, над поселком вдруг возник нарастающий треск моторов, затем над нами, стремительно преследуя удиравшего за Волгу нашего "кукурузника" и строча в него из пулеметов, пронеслись два немецких истребителя. "Кукурузник" едва не сшибая крыши, метнулся к заводу, нырнул меж дымящих заводских труб и скрылся за кромкой прибрежного леса на левой сторону. А преследовавшие его истребители с черными крестами над заводом круто развернулись, взмыли вверх и, возвращаясь, дали несколько огненных трасс по аэростатам, отчего два ближайших к нас серебристых баллона вспыхнули как два гигантских факела. Сделав еще несколько виражей вокруг растянувшихся в линию аэростатов и выпустив еще несколько пулеметных очередей, самолеты скрылись за окраиной поселка. Только огонь какое-то время полыхал в небе. На шум моторов и пулеметную стрельбу из соседних домов повыскакивали люди. На заводских крышах запоздало взревели сирены воздушной тревоги.
- А что случилось? - спросил вышедший на крыльцо Иван Андреевич, Шуркин отец, которого налет застал, когда он, собираясь на работу, как раз брился, на висках его и подбородке виднелись следы мыльной пены.
-Да аэростаты вон... "мессершмитты" расстреляли, - ответил Шурка таким тоном, будто ничего особенного не произошло, хотя я видел, что этот неожиданный налет взбудоражил его не меньше, чем меня.
Это был, конечно, не первый налет. В последнее время в городе уже часто объявляли тревогу. Недавно фашисты бомбили южную часть города, сбросили несколько бомб и на наш поселок Но так близко врага мы еще никогда не видели. А главное, было ужасно досадно за весь этот нелепый спектакль с аэростатами. Целый год их изо дня вдень каждый вечер поднимали в небо и каждое утро опускали. Было не очень понятно, как эти баллоны защитят город от вражеской авиации, но кто-то решил, что защитят, и никто уже потом о их целесообразности не думал, к ним просто привыкли и принимали как некий неотъемлемый атрибут войны. И вот теперь оказалось, что надежды, которые на них возлагали, были совершенно напрасны. Первые же немецкие самолеты, случившиеся поблизости, уничтожили их буквально за пару минут.
Что это, опять просчет, неудача руководства? А не слишком ли много у нас этих неудач? И почему это бесконечное отступление на фронте? Моя мать неизбежно тут же вспомнила про отца. Где он? Писем от него мы не получали уже около трех месяцев. В последнем откуда-то из-под Харькова он писал, что их переформировали и теперь отправляют на передовую. Но за это время наши войска и Харьков оставили, и Воронеж, и Ростов. По последним сводкам бои шли в большой излучине Дона, совсем уже близко от нас. А после сегодняшнего визита "мессершмиттов" у меня возникло такое ощущение, что фронт не только близко, а где-то уже прямо навис над нами. И это ощущение не проходило теперь и тут, на Волге, более того, оно усиливалось, находя себе пищу в новых приметах близости врага. Вот перед нам, едва мы отплыли от мостков, прошел большой теплоход, и мы, качаясь на волнах, увидели вдруг на его верхней палубе нечто новое - два нацеленных в небо зенитных пулемета, сразу напомнивших, какая опасность подстерегает проходящие здесь сегодня суда. Недавно немцы несколько выше по Волге разбомбили пассажирский пароход с эвакуированными детьми. И теперь, провожая взглядом теплоход, я невольно посмотрел на небо: поручиться, что эти воздушные пираты вот сейчас снова не появятся здесь с бомбами, я бы не рискнул.
Мы выгребли здесь с Шуркой на середину реки. Мимо нас стремительно пронеслась яхта. Потом обогнал катер, перевозивший горожан на остров. Пассажиров на катере было немного. Какая-то девчонка в белом платьице и такой же светлой шляпке что-то крикнула нам и потом долго махала загорелой рукой. Чудачка какая-то, подумал я о девчонке. Но когда мы вышли на тихую воду у острова и, отдыхая, подняли весла, я опять увидел эту юную особу в белом. Она сбежала по песку к самой воде и, подняв руку, крикнула:
-Мальчишки! Коляджамбу!
-Да это же Юлейка! - узнал я наконец нашу одноклассницу, дочку одной нашей же учительницы. Это она, Юля, называла меня так - Кляджамбу, именем одного африканского мальчишки из учебника немецкого языка. Из-за смуглости физиономии меня часто прозывали то негром, то индусом, то еще каким-нибудь темнокожим.
Лодка, зашуршав днищем по песку, ткнулась в берег острова. Вслед за Юлей к нам подошел сопровождавший ее отглаженный, франтоватый Валерка Першин, тоже одноклассник.
Посадив Юлю и Валерку в лодку, мы некоторое время не торопясь гребли по тихой воде вдоль острова, потом вытащили лодку на отмель и, раздевшись, попрыгали в воду. Побывать на острове и не искупаться было грешно. Поныряли, побарахтались, а устав, вылезли на берег и растянулись на теплом песке.
Уйдя в конце зимы на завод, мы с Шуркой редко с кем встречались из одноклассников, оставшихся в школе, но слышали, что после окончания учебного года все они вместе с учителями уехали работать в колхоз. И вот теперь Юля рассказала, что из колхоза, который находился где-то на Дону, они вернулись досрочно, потому как фронт там грохочет уже вовсю. Страшно там, сказала Юля и даже шею втянула в плечи, словно ей зябко стало.
-Как грохочет, это и здесь по ночам слышно, - отозвался Шурка.
В спокойной вышине неба плыло белое облачко. Внезапно рядом с ним возникло еще одно, такое же белое, только совсем маленькое, потом еще и еще, словно кто-то невидимый бросал куски ваты. "Зенитки бьют!" - догадался я и тут же увидел чужой самолет. Серой , едва заметной птицей, делая большие зигзаги, он скользил между белых расплывающихся точек. Выстрелов не было слышно: били, по-видимому, откуда-то издалека.
- Самолеты! - я привстал и показал рукой. - Вон, к заводу пошел!
Все встрепенулись.
- Фрицевский разведчик! - определил Шурка.
В городе опять, как утром, завыли сирены. У заводов торопливо захлопали зенитки. Белые облачка разрывов густо облепили самолет.
- Вот бы сбили! - Шурка азартно блеснул глазами.
Но самолет нырнул за постоянно висевшую над заводом огромную тучу дыма и исчез. Через некоторое время пальба зениток донеслась уже с севера. Приглушенные расстоянием разрывы хлопали уже где-то над соседним, тракторным, заводом.
Потом стрельба стихла. Но сигнала отбоя не было слышно.
Купаться больше не хотелось. Да и жара спала. Над головами с печальным, обеспокоенным криком носились чайки.
-А что, мальчишки, не пора ли нам домой? - предложила Юля. - А то мне от бабушки обязательно влетит. Она же меня только в кино с Валеркой отпустила.
- Да? Значит, на Волгу ты удрала? - посмотрел я на Юлю.
- А что бедному ребенку остается делать?
- А Ольга Михайловна что скажет?
- А она по каким-то делам в центр поехала.
- Тогда давайте грести домой, - поддержал я Юлейку. Мне и самому пора было возвращаться: утром Ланку в детсад отвела мать, уходя на работу, а мне предстояло теперь забрать ее оттуда.
Мы столкнули лодку с отмели и заняли места. Сначала был план выгрести до северной оконечности острова и только потом свернуть к своему берегу, чтобы иметь в запасе расстояние на снос. Но дойдя до баржи, служившей на острове пристанью, и увидев, что от нее отходит пассажирский катер, мы прицепились к шлюпке катера и так на буксире без труда пересекли быстрое течение.
Лодка уже качалась у причальных мостков, когда опять заревели сирены. Было непонятно, то ли это отбой, то ли новая тревога. Старик-лодочник, принимая весла, что-то недовольно бурчал, кажется, мы слишком задержались. Дробно топоча ногами, мы понеслись по мосткам, потом по крутой деревянной лестнице, ведущей в город. Сверху из репродуктора на столбе доносились слова: "Внимание! Внимание! Граждане, объявляется воздушная тревога! Воздушная Тревога!"
У небольшого сквера на Нижнем поселке, напротив знакомой школы-одноэтажки нас остановила девушка-дружинница с противогазной сумкой на боку и предложила спуститься в бомбоубежище. Глухой, раскатистый гул, напоминавший гром, донесся с юга, из центра города. Где-то нетерпеливо бахнула зенитка. Мимо, к убежищу, скрытому под кленами сквера, торопливо прошла старуха, держа за руки двух малышей, за ней - женщина с тяжелым чемоданом в руке. У входа в щель столпилась кучка людей. На лицах тревожное ожидание. Юля и Шурей с Валеркой уже спустились по ступенькам вниз, а я еще стоял у решетчатой изгороди сквера и раздумывал. Спуститься в бомбоубежище было, конечно, правильнее всего, но тогда я определенно опоздаю в детсад. Может, я еще успею добежать туда и переждать налет вместе с сестренкой? С юга опять докатился гул взрывов. "Еще успею", - решил я и, сорвавшись с места, бросился бежать по притихшим улицам.
2. Бомбежка
Я уже обогнул наш завод и выбежал на шоссе, тянувшееся вдоль трамвайной и железнодорожной линий, как справа за бетонной стеной заводского забора и впереди, с крыши ремесленного училища, внезапно загрохотали зенитки. Я взглянул вверх и невольно остановился. На большой высоте в расплывающихся дымках зенитных разрывов летели четырехмоторные бомбовозы. Даже на таком расстоянии было видно, какие они огромные и тяжелые. Они шли спокойно, даже будто неторопливо, в строгом порядке, треугольниками. Один, два, три... В каждом треугольнике девять самолетов. Как на параде в кино. Но какой парад! Когда зенитки просто надрываются от неистовства. И сколько их! За первой партией на некотором расстоянии шла другая, а еще дальше третья. Я оторопело смотрел, как они становились все ближе, ближе. Вот распростертые крылья первой девятки уже почти надо мной. От рокота множества моторов дрожит воздух. Зенитки бьют все ожесточеннее, но снаряды рвутся намного ниже самолетов, и те неотвратимо продолжают надвигаться. Как загипнотизированный я неотрывно гляжу на эту гудящую металлом тучу. Из головного самолета вдруг вылетает белая ракета и сразу же за ней из-под крыльев отрываются две черные точки. Я вижу, как они быстро увеличиваются, принимают форму заостренных книзу цилиндр, и только тогда до меня доходит, что это же бомбы. От других самолетов тое отрываются темные точки, в то время как первые цилиндры, слегка покачиваясь с доку на бок, несутся прямо на меня. Тоскливо заныло где-то под ложечкой. Захотелось куда-то деться, укрыться, но куда, куда? Я упал вниз лицом и изо всей силы, до боли, втиснулся в асфальт. Ужасный, все нарастающий вой пронизывал тело. В страшном ожидании все во мне напрягалось, я закрыл глаза и затаил дыхание.
Долгое, тягостное мгновение. Наконец вой оборвался, земля вздрогнула и тяжелые взрывы с треском разрывали пространство. Один за другим они загрохотали в стороне, меня только толкнула горячая, упругая волна.
Эти первые бомбы обрушились на завод, довольно далеко от меня, и я, стыдясь поспешности, с которой упал на асфальт, торопливо вскочил и оглянулся, не видел ли кто моего страха. Я еще не знал, что этого страха можно было не стыдиться, бомбежки на войне боялись все, а момент, когда бомба, казалось, падает прямо на тебя, был действительно самым страшным. Все это я скоро узнал, а сейчас, оглянувшись, увидел, что по асфальту на меня мчалась повозка с хлебной кибиткой. Ее хозяин, стоя на передке и силясь остановить ошалевшее животное, рванул удила, лошадь, тараща глаза, шарахнулась в сторону и налетела на стоявший сбоку дороги телеграфный столб.
-Ложись! - крикнул мне возчик и сам бросился на землю. Впереди на трамвайной линии взметнулись фонтаны земли и обломки шпал. Я снова припал к асфальту.
Переждав минуту, мужик вскочил, пересек шоссе и нырнул в водопроводный колодец у дороги, который он, по-видимому, заметил еще раньше. В последний момент, обернувшись, он повелительно махнул мне рукой:
- Давай сюда!
