Читаем В кровавом омуте онлайн бесплатно
В КРОВАВОМ ОМУТЕ.
(Воспоминания о лично пережитом).
1. Как это произошло?
Предварительно небольшое замечание. Я приступаю к своим воспоминаниям, по просьбе товарищей, уже вторично. В первый раз это было в 1919 г. Я написал воспоминания о том же, о чем пишу и теперь; но моя рукопись-оригинал — не знаю по чьему недосмотру — где-то затерялась в редакции «Известий В. Ц. И. К.». Найти ее не могли, и потому мне приходится снова приниматься за работу.
Цель моих воспоминаний — вкратце поделиться с читателем лично пережитым в г. Тюмени (б. Тобольской губ.) 13 марта 1919 г. в «день отмщения», в «праздник крови и злодейства», которым тюменская буржуазия отплатила рабочим и крестьянам за дни советской власти. Что же произошло в этот день?
Официально ход событий 13 марта рисуется так: «утром 13 марта
1919 г. в гор. Тюмени призванные по мобилизации солдаты, собравшись в числе около 600 человек, направились к оружейному складу, помещающемуся при ремесленном училище, оттеснили и обезоружили караул и, сломав замок у склада, похитили 296 винтовок разного образца, 18442 штуки патронов к ним, 191 штык, 9 револьверов, 24 штуки холодного оружия, 1 пику и прочее, после чего, вооружившись, направились к лагерю военнопленных и затем к тюрьме для освобождения и вооружения арестованных...
Принятыми начальником
гарнизона мерами порядок в городе был быстро восстановлен имеющимися в наличии военными силами, и главные виновные лица понесли законное наказание» ...
Эта выдержка взята из обвинительного акта о 5 мобилизованных, преданных военному суду по делу о восстании и затем расстрелянных.
Это были: Вершинин, Морозов, Долгодворов, Бессонов и Кравченко. Их обвинили и расстреляли за то, что они «13 марта 1919 года в военное время в г. Тюмени, находящемся на театре военных действий, с целью благоприятствовать большевикам в их враждебных против Российского правительства действиях, действуя совместно и сообща с другими призванными по мобилизации солдатами и лицами, восставшими в числе более 500 человек для захвата власти и уничтожения существующей
организации армии — отправились на фабрики и заводы и склоняли рабочих оставить работу и пойти присоединиться к восставшим солдатам и помочь им в вооруженном сопротивлении правительственным войскам» ... Из безграмотно составленного акта не видно, почему же все-таки произошло восстание солдат, к которым примкнула часть рабочих. Мобилизация произошла 6 марта, а 13-го уже началось восстание. В чем же дело? Дело в том, что к тому времени, когда произошли указанные события, отношение населения к власти Колчака становилось все более и более оппозиционным и даже революционным. Эта оппозиционность и революционность была заметна не только у рабочих, но и у крестьян,
Молодая гвардия 21
322 МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ 4 — 5
которых возмущали бесконечные бесчинства и насилия хищной колчаковской своры. Особенно сильное недовольство вызывали частые мобилизации. «Российскому правительству» нужны были солдаты для защиты «верховного правителя», и потому приходилось угрозами, порками, нагайками, шомполами и ружейными прикладами сгонять солдат на фронт.
При таких условиях происходила и мобилизация 6 марта 1919 г. Один из моих товарищей так изображает дальнейший ход событий в Тюмени. Он говорит, что мобилизация 6 марта тем более усугубила раздражение, что мобилизованным было приказано явиться, имея необходимое обмундирование, обувь и белье. Требование отмены этого приказа и выдачи казенного обмундирования и было первым требованием и связующим звеном для разнородной, собранной с нескольких уездов, массы. Начались собрания в казармах, обсуждение вопросов, выносились резолюции. Наконец, была послана делегация к начальнику гарнизона, изложившая ему требования мобилизованных. Когда же мобилизованные узнали, что их намерены отправить немедленно на фронт и притом не всех вместе, а отдельными небольшими группами, ими было выставлено требование отмены и
этого распоряжения. Разумеется, все требования мобилизованных были отклонены, и это обстоятельство подняло до высшей степени их настроение и заставило поднять вопрос о вооруженном выступлении. Естественно, что вопрос этот расколол массу: часть ее отступилась и испугалась,
другая-же, меньшая, решила оказать сопротивление. У тех, кто решил выступать, конечно, не было никакого плана, не было организации, не было руководителей. Все решилось наспех, в несколько дней. Были попытки сговориться с рабочими, посылались какие-то делегации к солдатам (Семипалатинского полка), к чехословакам. Все это было мало надежно и заранее не обещало успеха. Но общее всем недовольство, определенное, никем не подсказываемое нежелание идти на фронт, — частью, как результат утомления от бесконечной войны и неурядицы, частью - у рабочих, как сознательное сочувствие Советской власти, — неизбежно толкало на выступление.
Есть несомненные данные, которые указывают, что это выступление хотела устроить местная власть, в лице колчаковской контрразведки, чтобы «проучить» рабочих и солдат. Ее агенты под видом солдат ходили на митинги и звали «к оружию». Никаких репрессивных мер, никаких арестов и обысков перед восстанием не было. Зато было вот что: 1) военная власть за день или за два до восстания вывезла все годное оружие из склада в ремесленное училище, оставив там лишь непригодное к употреблению, 2) как только начались волнения среди солдат, контрразведка устроила экстренное заседание с участием черносотенного офицерства, на котором было решено назначить восстание на 13-е марта и изъять из обращения в этот день таких зловредных людей, как Авдеев и Дилевская. Относительно двух последних
лиц больше всего старался один из главарей тюменской буржуазии, Виктор Колокольников, директор коммерческого училища. Этот просвещённый и «гуманный» буржуа с самого колчаковского переворота начал вести упорную агитацию перед «властью», чтобы я и Дилевская (моя жена) били изъяты, как большевики, близкие родственники Я. М. Свердлова, игравшие видную роль в Совдепе. В то время я этого не знал, но теперь у меня есть белогвардейский документ, который с очевидностью доказывает всю «благородную» роль просвещенного мерзавца. Он мстил мне за то, что я во время февральской революции, будучи преподавателем коммерческого училища, наряду с другими, отстаивал выборное начало в училище. Когда в 1918 г. в Сибири пала советская власть, мне и еще некоторым учителям пришлось уйти из коммерческого училища вследствие перемены политики Колокольникова по отношению к нам; он из «плехановца» (он себя считал сторонником Плеханова) сразу превратился в открытого мерзавца. По его заказу в либеральном «Свободном Слове» началась травля по адресу «Авдеева и Ко».
№ 4-5 В КРОВАВОМ ОМУТЕ 323
Когда я при большевиках был членом Совдепа, он держался по отношению ко мне корректно. Когда же большевики удалились, он сразу переменил фронт. Ольге Дилевской он мстил за то, что она, будучи секретарем рабочего отдела Совдепа и членом конфликтной комиссии, при разборе конфликтов рабочих с хозяевами решала дела не в пользу капиталистов. Он все это запомнил и, кроме того, от одного своего московского знакомого, который хорошо знал меня и Ольгу, «мимоходом» в разговоре узнал о нашей революционной деятельности при самодержавии. Ему все это потом пригодилось. Он безусловно жаждал выступления «13 марта». И вот оно наступило.
II. Расстрел рабочих и крестьян.
Прежде, чем рассказывать о расправе со мной и Дилевской, необходимо хотя бы в кратких чертах восстановить общую картину расстрела рабочих и крестьян палачами Колчака 13 марта. Я заимствую описание этой картины у одного своего товарища, который случайно уцелел от расправы и был очевидцем всего происходящего. Восстание, по его словам, приблизительно происходило так, как говорит об этом цитированный раньше обвинительный акт:
Захватив оружие в складе при ремесленном училище, восставшие части бросились на тюрьму, желая освободить заключенных, частью отправились по заводам призывать к восстанию рабочих и в концентрационный лагерь,
где были заключены красноармейцы.
Немедленно же против них были двинуты войска.
В первую очередь в «бой» брошены были гг. офицеры: они были главными деятелями и героями этого дня, они выиграли дешевую «победу» у почти безоружной толпы мобилизованных, они были палачами побежденных.
Конечно, сразу же восставшие поняли, что их попытка совершенно безнадежна, обречена на полную неудачу, и, побросав оружие, начали разбегаться, лишь в отдельных случаях оказывая мелкими группами
сопротивление.
Началась расправа...
Нечего и говорить, что взятых с оружием в руках тут-же убивали. Убивали всех взятых или пойманных, даже не спрашивая, принимал ли он участие в восстании, достаточно того, что он был из мобилизованных... Около 40 трупов было потом подобрано только на улицах.
Остальных, взятых в «плен», уводили в тюрьму, к коменданту, или в части и там... убивали.
Убивали гнусно и отвратительно.
Особенно в этом отношении мерзкие сцены происходили в тюрьме, где, как говорили, было убито около 100 человек.
Гг. офицеры Колчака в течение нескольких часов потешались и обучались палачеству: били взятых в плен нагайками, кому нравилось рубить шашкой — рубил шашкой, хотелось бить прикладами — били прикладом, упражнялись в стрельбе из револьверов, кололи штыками...
Были такие, что потом хвастались: «я вчера чуть ли не десяток краснокожих отправил к праотцам» ...
Сколько было убито в этот день?
Точная цифра, конечно, неизвестна, но она близка к 200 человек.
Генералу Гайде(главнокомандующему) было донесено: «Убито 27 человек».
Потери колчаковцев?
Ни одного человека!
324 МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ 4 — 5
III. Кровавая расправа со мной, с Дилевской и другими товарищами.
Теперь перейду к рассказу о кровавой расправе со мной и Ольгой Александровной Дилевской. Я не буду говорить об Ольге, как о личности, так как она для меня была очень близким человеком. Пусть об этом, если хотят, говорят другие. Я приведу только одно ее письмо к своей знакомой, написанное 10 марта, за два дня до ареста и расстрела. Письмо такого содержания:
««Александра Николаевна!
Пишу Вам с расчетом, что мое письмо Вы прочтете после моего ареста. Вам придется позаботиться об Ирине. Я знаю, что Вы сделаете это и без моей просьбы. Никто не знает, что может случиться. Вот адрес моих родных в Москве: Долгоруковская ул., д. № 29, Дилевской, или: женская гимназия
Потоцкой для Д-ой.
Вот только о чем я хотела просить Вас: когда меня не будет - ласкайте Ирочку, как это делала я и утром, и вечером, когда она будет ложиться спать. Быть может, она в этом отношении немного избалована, но мне невыносимо тяжело думать, что она лишена нежной ласки. Думаю, что в Вашем сердце найдется любовь нежная и для нее. Вот и все, что хотела сказать. Слова тусклые и бледные, но не к чему их подыскивать. Чувство слишком глубоко и интимно, передать его не умею. Поймите инстинктом и полюбите Ирину.
Ол. Дилевская».
Упоминаемая в письме Ирочка — это моя и Ольгина дочь. Ей тогда было 3 года. Сейчас она живет со мной. Из письма видно, что Ольга предвидела возможность ареста. И это весьма понятно: она была секретарем
Центрального бюро тюменских профессиональных союзов, была в курсе назревающих событий, как и я. Кроме того, как и ее, так и меня, кое-кто из знакомых предупреждал о грозившей нам опасности. Наконец, за нами была определенная и открытая слежка со стороны колчаковской контрразведки. Нам, конечно, в то время не были известны все планы колчаковцев, но что дело было «нечисто», я лично предполагал. Ко мне за день или за два до восстания на улице подходили неизвестные мне лица и спрашивали моего мнения по поводу происходящих волнений среди мобилизованных. Теперь я убежден, что это были лица из контрразведки, тогда же я только подозревал. Зная наше непримиримое отношение к «Российскому
правительству» с Колчаком во главе, контрразведка хотела во что бы то ни стало втянуть нас в организацию восстания, которое она-же и старалась вызвать, как можно скорее. Мы были за свержение Колчака, но против сепаратного восстания: слишком были неравны силы противников; у колчаковцев, кроме хороших ружей, были и пулеметы, у мобилизованных же одна надежда на склад в ремесленном училище, который, к тому же, был перед восстанием очищен. Неудача была неизбежна. Была ли у нас возможность скрыться из Тюмени перед восстанием — трудно сказать: за нами очень следила контрразведка. Вопрос об этом у нас не возникал. События между тем надвигались. Наступило 13-е марта...
Ольга была арестована у себя на квартире и немедленно отправлена в контрразведку. Я в это время находился в типографии тюменского союза потребительных обществ. Типография находилась на Базарной площади, где как раз начались расстрелы мобилизованных. Из окон было видно, как падали мертвыми и ранеными не только солдаты, но и, находившиеся в это время на базаре, женщины. Выйти из типографии было уже нельзя, так как она была оцеплена вооруженными колчаковцами. Через некоторое время (часа в 3 дня) я был арестован чехом и отправлен под охраной в контрразведку,
№ 4-5 В КРОВАВОМ ОМУТЕ 325
где я встретил Ольгу. Ни меня, ни ее не допрашивали и отправили в, так называемую, «каталажку» (помещение для уголовных), которая находилась как раз против контрразведки. Город был объявлен на осадном положении. В «каталажке» мы пробыли часа три. В течение этого срока, как потом оказалось, контрразведка и все, кто был с ней в союзе, распространяли по городу слухи, что мы арестованы во время произнесения речей перед
«взбунтовавшимися» солдатами, что у меня найден план вооруженного восстания. Тюменская буржуазия, в том числе и Колокольников, конечно, радовалась, что арестованы главные «организаторы» восстания. Часов в 6 вечера нас отправили под охраной на извозчиках в тюрьму. Тюремный двор в это время представлял из себя вид военного лагеря. Чехи, вооруженные с ног до головы, наполняли весь двор. Нас временно поместили в будку со стеклами, где обыкновенно происходили через решетку свидания с заключенными. Мимо нас, лязгая оружием и звеня шпорами, ходили взад и вперед чехи и поглядывали на нас с злорадным любопытством. Настроение у нас было напряженное. Вдруг раздался залп где-то вблизи. Потом я узнал, что возле женской тюрьмы, в том же дворе, чехи расстреляли Людмилу Базилевскую, с которой они расправились за то, что она, будучи на службе в контрразведке, делала неправильные доносы на местных жителей, из которых некоторые были даже на стороне Колчака. Она, между прочим, сделала донос и на нас, кажется, месяца за два до рокового дня, и нас тогда арестовали, но продержали всего несколько часов. Этот донос не спас ее от трагической развязки...
