Читаем Синие глаза (рассказы) онлайн бесплатно

Узкий язычок пламени колышется над сплющенной шейкой орудийной гильзы. К бревенчатому потолку, откуда нет-нет и посыпятся струйки сухой земли, поднимается, извиваясь, черная лента копоти.

— Опять размечталась, Неля?

Девушка в солдатской гимнастерке поворачивает голову. В тусклом свете коптилки не видно появившегося на лице румянца. Но сердце екнуло, забилось часто-часто.

Какой он все-таки хороший, комбат. Ни разу даже — как другие — не попытался обнять, хотя бы невзначай, в шутку. А ведь, кажется, скажи он одно слово, не задумываясь отдала бы ему всю свою нерастраченную девичью ласку.

— Школу вспомнила, товарищ старший лейтенант, выпускной вечер.

Спят солдаты — одни тихо и спокойно, другие, тревожно ворочаясь, тяжело вздыхая во сне: разные сны снятся солдатам.

— Пора отдыхать, Неля… Ты ложись, а я еще покурю.

Вот уже более двух недель они каждую ночь рядом, на одном топчане, грубо сколоченном из толстых неоструганных досок. И только один раз он легко провел ладонью по ее волосам, когда думал, что девушка спит.

«Милый и глупый…»

Старший лейтенант поднимается, отбрасывает плащ-палатку, занавешивающую вход. По стенам мечутся черные, бесформенные тени, в землянку врывается свежий воздух: он пахнет влажной листвой, хвоей, прелью.

Проходит несколько минут, и Неля тоже выходит из землянки.

Темно, очень темно. Только россыпи звезд в небе, да краснеет сбоку огонек папиросы. Комбат сидит на бревне. Об этом Неля догадывается: одно из бревен, приготовленных для наката, оказалось лишним, и его так и оставили лежать около входа в землянку.

— Ты, Неля?

— Я…

Тихо вокруг. Лишь изредка где-то далеко прозвучит глухой выстрел — и снова тишина. Но небо беспокойно, То в одном, то в другом месте, чуть ли не со всех сторон, оно время от времени светлеет. Там немцы; это их осветительные ракеты одна за другой взлетают в воздух и гаснут, невидимые за верхушками деревьев, вплотную обступивших огневую позицию.

— Садись…

Комбат отодвигается, и Неля садится рядом. Бревно кажется теплым и мягким.

Папироса погасла. Оба сидят молча, стараются не смотреть в глаза друг другу.

Неужели ему нечего сказать? — думает Неля. — Почему? Ведь письма он получает только от матери, пишет лишь ей одной. Это уж она знает точно.

Комбат снова закуривает, прикрывая ладонью спичку. В красноватом отблеске огонька отчетливо вырисовываются его упрямые губы, слегка запавшие щеки, глаза.

— Больше тебя не обижают, Неля?

Вопрос неожиданный, не совсем приятный. И все же — это хорошо. Значит, ему не безразлично, не все равно. А она даже не поблагодарила комбата за то, что он так здорово отчитал этого противного старшину. Перед строем всей батареи…

Подлец все-таки этот старшина. Ну прямо жизни от него не было, прохода не давал. И, чтобы лишний раз досадить, выдал вместо сапог ботинки с обмотками.

— Нет, сейчас все хорошо.

— Иначе и быть не могло, Неля. Ребята у нас — что надо. Ну, а если и попадется случайно дрянь какая — здесь быстро человеком станет.

— Ко мне все хорошо относятся. А большего мне и не надо. Вот если бы… — девушка умолкает, но в ее взгляде, мельком брошенном в сторону задумавшегося комбата, столько тепла и признательности, что не трудно догадаться, что она имеет в виду.

И опять оба молчат — и офицер, и солдат. Потом осторожно и бережно комбат берет девушку за руку.

— Вот и хорошо.

Неля чувствует на своей руке прикосновение его губ и замирает. Она не открывает глаз. Быть может, это только кажется ей, только снится. Обнять бы сейчас эту склоненную над ее рукой голову, привлечь к груди, прильнуть губами к пахнущим табаком и гарью волосам, сказать нежно и тихо: «Милый мой, честный, славный…».

— Спокойной ночи, Неля. Спать-то мне остается совсем немного.

Старший лейтенант поднимается, устало поправляет перекосившийся под тяжестью пистолета ремень и уходит в землянку. А девушка еще долго сидит одна, и далекие, безучастные ко всему земному звезды отражаются в ее глазах…

…А на следующий день невыносимо печет солнце, повисшее над огневой позицией. В раскаленном воздухе тяжелый запах гари. Во рту пересохло, на зубах хрустит песок. Но разве есть сила, способная оторвать Нелю от рации. Вот уже сколько часов сидит она в своем окопчике, и кажется, что девушка и рация составляют одно неразрывное целое. Левой рукой Неля крепко сжимает микрофон, губы ее касаются мембраны.

— Утес!.. Утес!.. Я — рябина!.. Я — рябина!.. Вы слышите меня?.. Перехожу на прием…

Девушка переключает рацию. Но «Утес» молчит.

…Еще затемно комбат с тремя разведчиками из взвода управления ушел на НП. Сколько его коротких команд за эти часы уже повторила Неля, а за ней — старший на батарее, командиры взводов, командиры орудий. Давно порыжела и выгорела свежая трава на брустверах. Трудно двигаться в орудийных окопах — они полны закопченных стреляных гильз. Дышат жаром задранные к выцветшему небу стволы орудий…

И все-таки он вспомнил… Назвал несколько раз по имени и даже один раз ласкательно: Нелечка.

— Утес!.. Утес!.. Я — рябина!.. Я — рябина!.. Вы слышите меня?.. Отвечайте!.. Перехожу на прием… Перехожу на прием.

И вдруг девушка, побледнев, схватилась свободной рукой за наушник.

Нет, нет, этого не может быть! И все-таки это его голос — усталый, далекий, настойчивый. Он твердит и твердит одни и те же слова, одну и ту же фразу…

К окопчику подошел замкомбат, присел на корточки:

— Ну, что там? Есть связь?

«Прощайте, товарищи… Прощай, Неля…»

О! Если бы она могла быть там, рядом. Она заслонила бы его своим телом, отвела бы любую опасность своими руками.

— Что ты молчишь? — замкомбат теребит радистку за плечо.

Девушка хватает воздух и, превозмогая себя, задыхаясь, шепчет:

— Комбат просит огня… Он командует: «Огонь на меня!»

Закрыв ладонями лицо, Неля откидывается к стенке окопа. Ее плечи часто-часто вздрагивают, светлые волосы шевелятся, как будто кто-то невидимый нежно перебирает их ласковыми пальцами.

Когда через минуту оглушительный залп орудий разорвал воздух, девушка вздрогнула и уронила руки. Не чувствуя боли, до крови закусила губу и в тоске и ужасе подняла к раскаленному небу застланные слезами глаза.

Безжалостно палит повисшее над головой солнце. На батарее нечем дышать — горячий воздух насыщен едкой гарью, дымом, пылью. Частые, оглушительные залпы орудий сотрясают землю, и кажется, что она уходит из-под ног; у многих солдат из ушей и из носа идет кровь. Но орудийные расчеты, преодолевая немыслимую усталость, пересиливая душевную боль, мужественно выполняют свой долг, последний приказ своего комбата. И снаряды один за другим грозно и неотвратимо несутся к НП на безымянной высотке, откуда, окруженный врагами, комбат вызвал огонь на себя.

— Огня! Как можно больше огня!

Каждый выстрел разрывающим сердце эхом отзывается в сердцах батарейцев, невыносимой тяжестью и скорбью падает в окоп, где, охватив руками рацию и припав щекой к нагретому металлу, не таясь, навзрыд плачет девушка в выцветшей солдатской гимнастерке.

Осенний лес безмолвен. Лишь изредка откуда-то с востока глухо доносятся раскаты взрывов, стрекотание пулеметов. По бледно-голубому небу тянутся вереницей белесые, с синеватыми тенями по краям облака.

Кажется, что лес мертв. Но это только кажется. Вблизи опушки, среди густого подлеска из молодых деревьев и кустов, притаились люди. Одни лежат на спине, другие — лицом вниз: то ли спят, то ли задумались. И каждый думает о своем — и все об одном и том же: «Что же дальше?»

Лес резко обрывается у крутого западного берега мелкого ручья. За ручьем простирается поляна. Покрытая жухлым разнотравьем и одинокими редкими кустарниками, оторвавшимися от лесного массива, она полого поднимается вверх, к небу, на фоне которого четко вырисовываются силуэты трех танков.

Солдат в лесу немного, они из разных частей, не знают друг друга. После жестоких боев, поспешного отступления, непрекращающихся бомбежек с воздуха они мелкими группами и в одиночку рассеялись по лесам. Потом шли на восток, пока не вышли на эту опушку. И вот дальше идти некуда: лec охвачен затягивающейся мертвой петлей немецких танков и автоматчиков.

Сухой лист падает на руку сержанта Лужина. Он поднимает голову.

Над башней одного из танков четко вырисовывается фигура танкиста. Немец машет рукой, приглашая тех, кто притаился в лесу, к себе.

«Все-таки боитесь, сволочи… А чего теперь вам бояться?..» Сержант вспоминает разбитые, взорванные, брошенные орудия, танки, автомашины, которые остались где-то позади в развороченных окопах, в кюветах, на обочинах большаков, и тяжело вздыхает. Потом достает из кармана твердый, как камень, коричневый сухарь и неторопливо грызет его.

«Что же теперь?..»

Вот уже третьи сутки творится что-то непонятное. День, ночь, и снова весь день в густом потоке автомашин, тягачей, повозок, людей двигался Лужин со своей батареей к Вязьме. В небе десятки чужих самолетов. А со всех сторон днем — черный дым, по ночам — зарево пожарищ: справа, сзади, слева, впереди…

К исходу второго дня вместе с лейтенантом — командиром взвода и несколькими солдатами — больше никого не осталось — Лужин пристал к какому-то небольшому пехотному подразделению, шедшему лесом. Орудия пришлось взорвать, тягачи сжечь: не было больше бензина, боеприпасов, да и некуда было дальше двигаться по большаку: где-то впереди его уже перерезали немцы.

А вчера, поздним вечером, когда они переходили широкий луг, неожиданно взвились вверх и повисли в небе осветительные ракеты. Многие так и остались навечно лежать на том никому не известном лугу. А те, кого не задели пули и осколки мин, бросились обратно в лес и во мраке не нашли друг друга.

Всю ночь и все туманное утро брел Лужин в ту сторону, откуда доносилась глухая перестрелка, осторожно обходил встречающиеся на пути трупы людей и лошадей, брошенные автомашины и повозки. И вот он здесь.

«Что же дальше?»

Он вспоминает немецкие листовки — сколько их валяется на дорогах, в кюветах, в лесах…

«Ну, нет… Не дождетесь, чтобы поднял руки и пошел в плен… И насчет того, что армия разбита, — брешете».

Сначала далеко, затем все ближе и ближе слышится гул самолета. А вот и он — Ю-87. Черно-желтый, горбатый, хищно вытянув шасси, самолет медленно плывет над притихшим лесом. Летчик перегнулся через борт кабины. Отчетливо видны его голова в кожаном шлеме, большие, поблескивающие на солнце очки.

— Эх, гад, — раздается где-то в кустах. И тотчас же слышится другой, испуганный, сдавленный голос: — Тише!

«Как будто он может услышать», — думает Лужин и плотнее прижимается к тусклому, покрытому лишайником стволу осины.

Самолет пролетает дальше. Лужин видит, как из-под его крыльев отрывается несколько крупных черных капель. Они стремительно, одна за другой, несутся к земле… Через несколько секунд доносятся взрывы, судорожно содрогается земля, вздрагивают ветви деревьев. И почти одновременно раздаются резкие орудийные выстрелы: это стреляют танки. Снаряды рвутся где-то позади и сбоку, но кажется, даже соседние деревья раскалываются на части и рушится весь лес… Судорожно дергаются ветви над головой, а в ушах долго не стихает отчаянный человеческий крик.

Потом снова становится тихо, пахнет гарью, и опять над башней танка появляется немец и машет рукой…

Где-то рядом хрустнула сухая ветка. Лужин вздрогнул, резко повернулся на звук. В нескольких шагах от него, пригнувшись, спускался к ручью солдат.

Ну что ж. И он пил воду из этого неторопливого ручья, поперек которого лежит, разбросав руки, труп солдата в серой шинели, а немного поодаль — еще один мертвый солдат уткнулся лицом в прибрежную грязь. Вода давно смыла и унесла кровь… Но почему, так боязливо озираясь, крадется к ручью этот солдат? Уж не собирается ли он перейти на тот берег!

— Эй, приятель… Куда ты?!

Услышав оклик, солдат вздрогнул, резко повернулся в сторону Лужина. И вдруг на его испуганном, но так хорошо знакомом Лужину лице появляется улыбка.

— Ленька?!

— Борис!!

…Они лежат на дне неглубокой ямы, густо устланном жухлой листвой, так неожиданно встретившиеся бывшие соученики и друзья — сержант Леонид Лужин и ефрейтор Борис Перцев.

— Д-да… Вот уж убей меня, — никогда не мог подумать, что нам еще когда-нибудь доведется встретиться. И как!

— Зачем убивать. Жить надо, Борька! — Лужин смотрит в лицо другу: похудел, подбородок и щеки заросли редкой черной щетинкой, глаза воспаленные, усталые — от бессонницы. — Сколько это мы… Да, скоро два года.

— Лучше бы их не было, этих лет. — Перцев снимает с плеч вещевой мешок, развязывает его. — Есть хочешь?

— Спрашиваешь!

— Ну что ж… Можно, пожалуй, пока и перекусить.

Он достает из мешка кусок сала, круг сухой колбасы, полбуханки хлеба, флягу…

Лужин не может удержаться от восклицания:

— Ого! Это я понимаю запасец!

— Ладно. Давай по маленькой, за встречу. — Борис протянул Леониду флягу… — Бери. Спирт. — Увидев, что Лужин замешкался, успокоил: — Ничего, он уже разведен. Крепковат, правда, но пить можно. Давай, давай…

Лужин отхлебнул несколько глотков, поднес к носу кусок хлеба, глубоко втянул ноздрями воздух.

— Неплохо…

— Смотря что. Это, — Перцев потряс флягу, — да. А в остальном — дрянь дело.

— Да, ситуация, в общем, не важная.

— Не важная… — Борис тоже отхлебнул из фляги, отломал кусок колбасы. — Прямо скажем — дерьмо. Отвоевались.

— Ну, это еще как сказать.

— Что там говорить. Не видишь? Весь фронт к чертовой матери полетел.

— О фронте мы ничего не знаем. Ну, а что у нас здесь что-то не так получилось — это точно… Вот уже никогда не мог подумать…

— Теперь думай не думай — картина ясная…

Друзья замолчали, несколько минут ели молча. У Лужина по телу разлилась приятная теплота. Хотелось закрыть глаза и уснуть — крепко-крепко — и надолго. Чтобы прогнать дремоту, он потер грязной ладонью отяжелевшие веки…

— Ну, а как ты здесь оказался?

— Как все. — Перцев достал пачку папирос, протянул Лужину, закурил сам. — Д-да… Приехали, можно сказать. Дальше ехать некуда.

— А часть твоя где?

— Черт ее знает. Наверное, там же, где и твоя…

— Наш дивизион разбомбили под Драгобушем. А потом и батарею… А ты ведь, по-моему, в стрелковом полку служил…

— Все мы служили. — Перцев несколько раз подряд глубоко затягивается дымом, зло отшвыривает окурок. — Несколько дней назад я получил письмо от отца. Наш город уже дважды бомбили. Вон куда добрались.

— А об Ольге ничего не слыхал?

С Ольгой Леонид и Борис лет шесть учились в одной школе. В десятом классе оба почувствовали, что влюблены и все, просто не могут жить без этой девчонки. Но девушка не отдавала предпочтения ни одному из приятелей, и поэтому всегда их можно было встретить только втроем.

После окончания десятилетки Ольга поступила в медицинский институт, Леонид — в механико-машиностроительный, Борис — в юридический. Но вскоре, той же осенью, парней призвали в армию. Сначала Ольга и Борис вместе проводили Леонида, а через несколько дней Ольга проводила и Бориса.

— Замуж, говорят, вышла Ольга… А вот это помнишь? — Борис расстегнул карман гимнастерки, достал блокнот в твердой обложке, вынул из него по трепанную по краям фотографию.