Читаем Я, говорит пёс онлайн бесплатно

Имена и характеры героев этой книги подлинные. Их сходство с любым живым или умершим существом — не случайность. Так задумал автор.

Это история обыкновенной собаки, которая очень много значила в жизни нашей семьи.

Она прожила с нами в семье одиннадцать лет. Жизнь собаки всегда слишком коротка. До сих пор мы грустим о ней, с любовью вспоминая ее преданность, умное выражение ее глаз и улыбку, прощая все проделки и шалости. Мы — кого она называет в этой книге своей семьей, надеемся, что ее жизнь с нами была счастливой.

Самая большая несправедливость по отношению к собаке — выбрать ее равнодушно, словно яблоки на рынке, и в результате сделать несчастной.

Друзья Хэддока, которые прочитают эту небольшую книгу, поймут, что это одновременно и память о собаке, и история нашей семьи. Они найдут в ней воспоминания лишь о реальных событиях. Пусть будут снисходительны к неумелости первых ее глав, ведь в них живет и действует щенок. Потом он повзрослеет, научится мыслить, почти как люди, и будет очень походить на них.

Эта книга написана собачьей лапой и от всего собачьего сердца.

Я, — говорит пес, — был счастлив на природе. Там можно было поваляться на траве, там были еда и питье, братья и сестры и бесконечная беготня в саду.

Ну а потом пришли какие-то люди. Меня поймали и посадили в деревянный ящик, который вдруг начал двигаться и трястись. Я сидел в темноте ни жив ни мертв. Послышалось тихое рычание: рядом был один из моих братьев. Его присутствие приободрило меня, но все же ехать в такой тесноте было не очень-то приятно. От нечего делать мы жевали солому, которой был покрыт пол нашей новой конуры.

Здесь нам пришлось провести не один час, но вдруг шум и тряска разом прекратились. Меня взяли за шкирку, вынесли на свежий воздух и опять положили на солому. В новом доме было, по крайней мере, светло. Через решетку я мог видеть прохожих. Это было чудесно, намного веселей, чем прежде! Брат все еще был со мной. Дальше все произошло так быстро, я даже не понял, что нас разлучают. Пришел какой-то человек, указал на меня пальцем, и вот уже меня переносят в более просторный дом, который сам едет. Это машина. Человек этот добр ко мне и даже иногда меня поглаживает, потому что я дрожу от страха. Мы с ним заходим в магазин, он оставляет меня на жестком деревянном полу (и здесь тоже нет травы, к которой я так привык). Какая-то дама стоит рядом и разглядывает меня… Если бы я знал, что это Она, то поприветствовал бы Ее из последних сил, но я так устал — признаться, меня укачало в машине. Вот меня берут на руки, причесывают, надевают зеленый ошейник, — все это они называют костюмом. При упоминании о костюме я пугаюсь, потому что едва ли могу представить себя в брюках.

Все находят, что зеленый цвет очень идет к моему окрасу. Уж не собираются ли меня покрасить? Но нет, к счастью, речь идет о натуральном цвете моей шерсти. Меня снова берут на руки и переносят в другую машину. Она просит посадить меня спереди, чтобы придержать, если я буду падать. Мы отправляемся в путь.

В пути я чуть не умер со страха. Понимаете, я в жизни не видел женщины за рулем. А тут еще шум, огни, виражи, — короче, я перенервничал и немного намочил сиденье, чем был искренне раздосадован. Конечно, следовало бы что-то сказать, как-то объясниться, но как… На всякий случай положил свою лапу Ей на ногу. Она сразу все поняла. Она не глупа. Она сказала, что все в порядке, что не надо бояться, и погладила меня. Но и я не так уж глуп и понимаю, что в следующий раз Она меня за такие дела, скорее всего, не погладит.

Ну вот и приехали. Пока Она несла меня в дом, все вокруг смотрели и восхищались: «Ах! Какое прелестное маленькое существо!» Меня это немного раздосадовало: все-таки я пес, и у меня есть имя — Хартур де… Но как им это объяснить? Меня отнесли на кухню и снова посадили в ящик (ничего поинтересней ящиков люди, видно, придумать не могут, — и травы там, конечно, тоже не оказалось). Я задремал от усталости и пережитых волнений. Разбудили меня мужские шаги. Я открыл один глаз и увидел Ее мужа, который пришел посмотреть на меня. Он нашел, что я очень мил, и опять они стали обсуждать мой окрас; рассерженный, я даже не шелохнулся. Чуть позже в коридоре раздался громкий топот. Ко мне подбежал сияющий мальчик. Он гладил и обнимал меня; я прямо почуял, что он станет моим другом, но слишком устал, чтобы показать ему это. Дорогие мои хозяева, я могу все: и преданно глядеть на вас, и вилять хвостом, — но только в другой раз. А пока что я сплю!

Я долго буду помнить свой первый выход на улицу; до тех пор я бегал только по траве. После путешествия в ящике, куда меня упаковали словно вещь, я видел лишь машину моей хозяйки и Ее руки. Что ж, к такому способу передвижения привыкнуть совсем не трудно… Ковры в доме были ничем не хуже травы, и теплые солнечные блики то и дело соблазняли меня вздремнуть.

Утром я почувствовал некоторое неудобство, но как объяснить им, чего я хочу (нелегко псу, живущему в человеческом доме).

Как же поступают в таких случаях люди? Я долго крепился, но не удержался. Ах, какое безобразие! Под меня подложили бумагу. Меня ругали и (какой позор, даже неловко об этом говорить) ткнули во все это носом. Неожиданно я оказался на лестнице. Меня выставили за дверь, меня больше не любили.

Я хотел бежать, но за дверью зияла пустота. Я совершенно растерялся и одурел. Я не смел переступить с лапы на лапу. Она неожиданно оказалась рядом со мной и стала тянуть меня вниз, в эту пустоту. Поняв, что я в полном замешательстве, Она взяла меня за лапы, помогая спускаться: вот одна лапа опускается в яму, потом вторая — в следующую яму и снова и снова, и этому нет конца. Я вырвался на свежий воздух, обезумевший от крутого спуска и виражей, и стал носиться как сумасшедший. Она бегала за мной, и нам обоим было очень весело. Но оказывается, моя хозяйка что-то задумала: только я собрался снова прыгнуть, как меня что-то остановило. Я не понял, как это получилось, и, полузадушенный, присел от удивления. Снова бросился Ее догонять, но опять не смог бежать. Понятно, Она меня держит. Должно быть, меня воспитывают, и мне хотят внушить, что нельзя бегать на улице. Тогда я сел, но Она рассердилась! Как же все это трудно! Наконец, Она взяла меня на руки, и это избавило меня от дальнейших мучений.

Но воспитание на этом не кончилось, потом мне дали кусочек мяса, и как только я собрался его проглотить, он отпрыгнул. Я начал понимать: таким образом они объясняют мне, куда я должен идти. Хозяйка протягивала мне мясо, а Ее приятельница держала меня за ошейник. Люди так противоречивы!

По пути мы заходим в магазин; там я вырываюсь, чтобы осмотреться, но это вызывает переполох. Ладно, больше не буду. В другом магазине моя хозяйка, увлеченная выбором перчаток для мужа (ведь скоро Рождество), ненадолго забывает обо мне. А я бы тоже хотел посмотреть, повыбирать. Но ничего не поделаешь. Это уже не тот элегантный магазин, где было столько надушенных дам! А в этом магазинчике жарко и плохо пахнет. К счастью, меня начинает тошнить. Она замечает это, и обе мои дамы, бросив перчатки и продавцов, быстро вытаскивают меня на улицу. Свежий воздух приводит меня в чувство.

В жизни не видел большего количества обуви, чем на этом проспекте! Я вижу только ноги, которые быстро, ритмично поднимаются и опускаются. Весь город вышел на улицу, а я так устал! Я сажусь, и меня берут на руки. Все понятно: теперь, когда я устану, стоит только повторить все сначала. Мы возвращаемся домой. Кажется, завтра мы снова пойдем в магазин, но на этот раз, чтобы одеть меня, и в самом деле никто не выходит на улицу без пальто.

Решено: на улице слишком холодно, поэтому я не могу гулять раздетым. Она должна отвезти меня в магазин. С нами другая Ее знакомая; кажется, она тоже меня любит. Позже я узнаю, что у нее есть маленькая дочка, которая разделит со мной все прелести дачной жизни и полюбит меня так сильно, что разрешит играть со своим плюшевым мишкой. Снова повторяется лестничная комедия, но теперь-то я знаю, что делать. Лестница, двор, улица — и вот уже стало намного холодней, чем в доме. Я бегу сломя голову и чуть не врезаюсь в высокую стену. Приходится ждать, пока Она откроет ворота (скоро эта церемония станет для меня привычной). Во двор выходит старушка и гладит меня. Это консьержка. Я чувствую, что она меня тоже любит. Старушка дает мне маленький, белый и очень вкусный кусочек. Я его моментально съедаю, она достает другой, но моя хозяйка протестует: «Это вредно для собак, от сахара у них ухудшается зрение». Вот оно — второе слово из моего словаря — первым было мое имя, которое я теперь редко слышу. Вчера вечером мое семейство спорило на этот счет. В собачьих документах я называюсь «Хартур де ля Шавалери».

— Вы что, собираетесь так обращаться к нему на улице? Нельзя ли как-нибудь покороче?

— Можно придумать другое имя. Только по правилам в этом году оно должно начинаться на «X».

Тут я пугаюсь. Это самое «Ха» я однажды уже слышал в доме, где родился. Кухарка держала в руках что-то вроде большого ножа. «Ха!». — выдохнула она и отрубила голову утке, а та без головы прыгнула на пол и побежала через кухню. Кровь брызгала во все стороны, кухарка кричала: «Я ее так здорово стукнула топором, а она, вишь, не умерла!» Бедная утка была поймана и, я думаю, съедена. Но при звуке «ха» я холодею. Это — смерть, это — преступление, это — бедная утка, которую еще накануне я весело гонял вокруг пруда. Признаться, она действительно бегала медленнее, чем другие, потому что хромала на одну ногу, и все вокруг говорили: «Эта хромая утка закончит свою жизнь в кастрюле». Я ничуть не жалею, что вскоре навсегда расстался с домом, в котором так жестоко обращались с животными.

Вот почему я спрятался за кресло и, дрожа, прислушивался к разговору.

— Смотрите, он прячется. Опять что-то задумал, — сказал один из них.

— Нет, он хочет на улицу.

— Да он только что гулял. Ну давайте, надо же придумать ему имя. Посмотрим в словаре.

Чего они только не предлагали! Я даже уловил краем глаза что-то вроде «холестерина» и «хронометра». В общем, все какие-то непонятные слова, — ни одного имени, подходящего для собаки. Потом им вспомнился какой-то «господин X». Кажется, этот господин делал что-то очень хорошее для политики. Вроде бы старался помирить страны, которые друг с другом враждовали. И вроде бы он родился где-то на Севере. Наверное, северный холод замораживает мысли — недаром этому господину часто приходилось ездить в Африку, где, как я понял, солнце эти мысли снова оживляет. Много позже я узнал, что полное имя этого господина было намного сложнее и что он был убит во время одной из своих примиренческих поездок. Хорошо, что меня не назвали так же, как его.

И вдруг кто-то произнес: «Христофор». Это имя показалось мне изысканным, даже ласковым. Настоящее мужское имя. Но это имя — а я так им гордился — продержалось всего один день. Кончилось тем, что во время нашей второй прогулки Она позвала: «Христофор, ко мне!», несколько прохожих обернулось, глядя поверх моей головы. Вы угадали, они ожидали увидеть человека, и с удивлением пытались отыскать взглядом мужа или сына, которого призывают таким категоричным образом. Увидев меня, они рассмеялись. В тот же вечер было решено меня переименовать, и Мальчик, сидевший с журналом на коленях, воскликнул: «Назовем его Хэддок, помните, как звали капитана!»

Кажется, это герой истории, очень популярной среди детей и их родителей. В ней рассказывается о приключениях необыкновенного юноши Тинтина — журналиста, которому удаются самые невероятные дела. У него есть маленькая собачка, весьма симпатичная, хотя, право, ничего общего со мной. Она очень преданная и умная, но, оказывается, она здесь совершенно не при чем. Я-то думал, что меня назовут именем собачонки из книги. И это было мне совсем не по душе. Наткнувшись на открытый журнал (дети любят читать, лежа на ковре), я внимательно рассмотрел картинки и понял, что животное-то звали Милу, а Хэддоком был громадный человек, одетый в капитанскую форму. Ну, это же совсем другое дело! И я стал Хэддоком. Я повторял это имя про себя, стараясь получше его запомнить, но впредь оно звучало так часто, что забыть его было просто невозможно. Такое приятное и звучное имя. Пугавшее меня «ха» было всего лишь первой буквой имени. Оказывается, в каждом году выбирают определенную букву алфавита, и с этой буквы должно начинаться твое имя (если ты, конечно, щенок с родословной, то есть известны твоя порода, твои родители и происхождение, и у тебя есть паспорт). Однажды, еще до приезда в Париж, мне показали мой паспорт, но так близко поднесли к глазам, что я ничего не смог в нем разглядеть и лишь ткнулся носом в картон. Мне было очень неловко, что на этом странном документе остался след от моего носа. Но меня и не собирались ругать за это — даже, наоборот, погладили. Поскольку таким способом люди обычно благодарят животное, я решил, что совершил очень значительный поступок, оставив отпечатки на своем паспорте. Выходит, я почти как человек — у меня есть «документы».

Итак, этот день навсегда запечатлелся в моей памяти как день, когда меня впервые назвали Хэддоком.

Мое новое имя очень неплохо звучало. Взрослые, судя по всему, находили его милым, а радость детей, которым оно напоминало любимого героя, доставляла мне большое наслаждение. Я всегда любил детвору, и она отвечала мне тем же.

Обычно я выходил на улицу с теми, кто отправлялся из дома по делам. Как только в доме возникало оживление, я знал, что сейчас меня позовут и возьмут длинный и тонкий кусок кожи, который связывает нас на прогулке. На улице я обязан носить его — думаю, чтобы помогать им идти. Первое время я ходил позади хозяев и бросался за каждым новым запахом, поэтому им приходилось тянуть меня за собой. В пылу своей юной любознательности я и не подозревал, что кому-то это не нравится. Однажды утром на прогулке Она показала мне кусочек мяса. Я его обожаю. Это был подарок мясника (все мясники очень милы со мной, особенно тот, что продает конину). Я съел этот кусочек, и тут же появился другой, но уже чуть поодаль. Я понял: так меня заставляют идти вперед. Теперь я всегда иду впереди и тяну на поводке того, кто со мной гуляет. Однажды Она сказала, что если бы на ней были роликовые коньки, мы бы с ней мчались быстрее ветра.