Читаем Мир серебристой чайки онлайн бесплатно

И красота природы, и ее чудеса во многом определяются тем, что органическая жизнь всегда стремится к достижению определенных целей — к выживанию, к размножению, ко все большему совершенству. Эта целеустремленность жизни, которая вызвала эволюцию от амебы до человека, поистине величайшее чудо. Вот почему можно понять и извинить тех естествоиспытателей, и в частности исследователей поведения животных, которых настолько захватывает эта целеустремленность, вопросы "зачем?" и "для чего?", что они забывают о поисках причинной связи. А ведь великие вопросы "почему?" и "как?" не менее интересны, чем вопрос "зачем?", но привлекают они ученых иного типа. Целеустремленность природы захватывает натуралистов, занимающихся полевыми исследованиями, а поиски причинных связей типичны для лабораторных ученых. Но редко кому удается одновременно держать в уме оба вопроса, что, к сожалению, свидетельствует об определенной ограниченности, свойственной человеческому сознанию. То, что органическая жизнь в общем и поведение животных в частности "направленны" — бесспорный факт, но факт и то, что они подчиняются законам причинности так же, как и неживая природа. А потому постичь их можно, только если помнить одновременно об обоих фактах. И Нико Тинберген — один из немногих, кто в полной мере обладает этой способностью. Недаром его нельзя строго отнести ни к полевым наблюдателям, ни к лабораторным ученым — он объединяет в себе оба эти качества исследователя.

Но прежде всего он охотник. Он любит выслеживать, подкрадываться, наблюдать из укрытий. В отличие от меня он не держит животных у себя дома, а предпочитает изучать их в окружении дикой природы — по возможности самой дикой. Охотничий инстинкт преобразовался у него в жажду узнать природу как можно глубже.

Легче всего найти ответ на вопрос, чему служит данная форма поведения животного, какова ее функция, в чем заключаются ее биологические преимущества, изучая животное в естественной среде его обитания. Но когда мы хотим установить, каким образом сложилась эта форма поведения, нам приходится прибегать к лабораторным, экспериментальным методам. Это вовсе не означает, что работу следует перенести в лабораторию: просто поразительно, сколько точнейших и убедительнейших экспериментов ухитрился поставить Тинберген в полевых условиях. Он умеет задавать природе вопросы так, что получает от нее ясные и недвусмысленные ответы. Умение же это он обрел благодаря привычке долго смотреть в бинокль и только потом формулировать свои вопросы. К тому же он обладает замечательной способностью выбирать для своих наблюдений объекты, особенно подходящие для исследований.

Одним из таких объектов являются чайки и их поведение. Я назвал сначала чаек и лишь потом их поведение, хотя именно оно было предметом исследований Тинбергена. Но для того чтобы по-настоящему узнать животное и глубже понять его поведение, необходим длительный период чистого наблюдения. И без любви к этому животному ни одни даже самый терпеливый наблюдатель не выдержит срока, необходимого для того, чтобы его наблюдения обрели ценность. Если имя Карла Фриша на все будущие времена останется тесно связанным с медоносной пчелой, то имя Нико Тинбергена всегда будет вызывать в памяти его работу с чайками.

Он наблюдал и анализировал поведение птиц семейства чаек не одно десятилетие. В Англии, во многих других европейских странах, в Соединенных Штатах Америки ученики Нико Тинбергена сидят в укрытиях и наблюдают разные виды чаек. В этой книге изложена значительная часть результатов проведенных исследований. Но это не просто труд о чайках, это изящная, ясная и глубокая книга о птицах, чье поведение в настоящее время изучено и проанализировано, пожалуй, лучше, чем поведение любого другого животного, обитающего на нашей планете.

Конрад Лоренц

Мне выпало счастье провести детство и еще многие годы жизни на песчаных берегах Северного моря, а потому вполне естественно, что я попал под очарование постоянной обитательницы этих берегов — плотно сложенной, но изящной серебристой чайки. Я не могу представить себе голландские пляжи без этих их крылатых хозяек. Много счастливых дней я провел, наблюдая за ними. В часы отлива они шумными стаями искали корм на обнажившихся песках, подсказывая нам, мальчишкам, где можно найти побольше интересных и таинственных морских животных, оставленных приливом. С пронзительными криками чайки вились над рыбачьими лодками за линией прибоя, ссорились друг с другом из-за брошенных в воду лакомых кусочков, а порой выхватывали их у рыбаков прямо из рук. В бурную погоду, когда западные ветры нагоняли воду далеко на пляж, над грядой дюн проплывали вереницы чаек, спокойно планируя на воздушных потоках, рождавшихся от столкновения ветра с песчаными гребнями.

Весной мы подсматривали за чайками среди дюн на их излюбленных гнездовьях. В детские годы наблюдать за жизнью большой колонии чаек было для меня верхом блаженства, и я испытывал неясное, но огромное счастье только от того, что был возле чаек, ощущал солнечное тепло, вдыхал аромат цветов, растущих на дюнах, и следил за полетом снежно-белых птиц, круживших высоко в небе. Я чувствовал, нет — знал, что они полны того же счастья, что и я.

Именно эти воспоминания заставили меня вернуться к чайкам позднее и с интересом зрелого ученого взяться за исследование их жизни, столь хорошо известной мне в некоторых отношениях, но совершенно неизвестной с точки зрения общественного поведения птиц[[[Общественное, или социальное, поведение животных — термин, принятый в западноевропейской и американской зоологической литературе. Советские же ученые используют термины: "групповое", "колониальное", "стайное", "стадное" поведение, поведение в сообществе. С этой оговоркой мы оставляем терминологию автора. — Прим. ред.]]]. И с тех пор как пробудился мой научный интерес, редко случались годы, когда я не находил бы времени, чтобы наблюдать за ними по целым часам, целым дням, целым неделям; я продолжал наблюдения и в те периоды моей жизни, когда мне, как очень занятому профессору зоологии, по мнению многих, следовало бы, пожалуй, посвящать свое время задачам более важным и неотложным...

Стоит только приступить к изучению жизни колониально гнездящихся птиц, и тебе вскоре становится ясно, как мало ты знаешь. Достаточно одного часа внимательного наблюдения за гнездовьем чаек, и перед тобой встанет столько вопросов, что для поисков ответа на них не хватит и двух жизней. Вот птицы дерутся. Почему они подрались, хотя так долго спокойно стояли рядом? Какой смысл в этой драке? Почему подрались именно эти две птицы? Почему они дерутся здесь, а не где-нибудь еще? Нам это неизвестно. Нам неизвестно, кто они такие. Нам даже неизвестно, узнают ли они друг друга! Мы це имеем ни малейшего представления, узнают ли они собственных птенцов!

Несмотря на наше невежество, мы все-таки видим, что чаячья колония — это не случайное скопление чаек, что она обладает определенным общественным устройством, которое подчиняется сложным законам. Отдельные особи связаны между собой бесчисленными узами, незаметными вначале, но тем не менее вполне реальными и очень крепкими. Мало-помалу благодаря наблюдениям и опыту отдельные элементы этого общественного устройства становятся явными и оно начинает вырисовываться во всей своей совокупности. Постепенный рост наших знаний, опирающийся на множество открытий, крупных и мелких (по большей части мелких), дает нам огромное удовлетворение, но в то же время приводит и к совершенно обратным результатам.

Мы приступаем к исследованиям, сознавая, что нам не известно почти ничего, и рассчитывая, что упорная работа даст свои плоды и неведение сменится знанием. Но затем мы убеждаемся, что ощущение полного неведения не только не идет на убыль, а скорее усиливается; оно возрастает в геометрической прогрессии по сравнению с крупицами знания, которые мы приобретаем, так как каждая разрешенная проблема порождает целый ряд новых проблем. И тем не менее даже это дает удовлетворение, ибо для того, чтобы осознать свое невежество, мы должны что-то понять — понять и оценить проблемы, на которые предстоит найти ответ. Такое же чувство охватывает человека, когда после тяжелого подъема он достигает желанной вершины и видит перед собой великолепную панораму незнакомого края с множеством куда более высоких, еще не исследованных пиков. Каждому путешественнику знакомы трепетный восторг и гордость подобной минуты. Радость, испытанная при первом взгляде на туманные дали неизвестной страны, не меньше, а часто даже больше радости, которую приносит ее исследование.

Большая часть работы, о которой рассказывается в этой книге, была проделана не мной. Когда я преподавал в Лейденском университете, на мое счастье, поблизости находилась колония серебристых чаек, куда можно было менее чем за час добраться на велосипеде. Это позволило включить наблюдение за чайками в программу практических занятий студентов-биологов, изучавших поведение животных. В течение нескольких лет серебристая чайка служила учебным пособием, с помощью которого молодые зоологи узнавали, как терпеливое наблюдение ведет сначала к открытию непонятных явлений, затем к предположениям и гипотезам и, наконец, к целенаправленным наблюдениям и экспериментам.

Разумеется, мы не первые начали изучать поведение серебристых чаек. Уже были опубликованы результаты исследований Стронга [ИЗ] и Портилье [91]. Позднее, в 1937 году, вышла монография Гете [40]. Имелось также немало работ более частного характера и множество заметок, разбросанных по орнитологическим журналам. Однако, даже взятые вместе, эти исследования далеко не исчерпывали предмета и не давали связного представления об общественном устройстве колонии серебристых чаек. Оставалось много серьезных пробелов, многие явления не были объяснены вовсе, или их истолкования были противоречивы, или же нас не удовлетворяли. С другой стороны, наше исследование также отнюдь не носит исчерпывающего характера, а потому я насколько мог старался использовать и литературные источники.

Отсюда следует, что я не ставил себе целью создать всеобъемлющий трактат об общественной жизни серебристых чаек. Скорее это обзор проблем, какими они представляются мне теперь. Предлагаемая читателю картина будет мозаичной, а часто и неясной, но я надеюсь, что именно незавершенность моего рассказа побудит других исследователей внести свою лепту в эту работу и продолжить ее. Однако общественная жизнь исследована полнее лишь у очень немногих видов, а потому некоторые из наших предположений и выводов, мне кажется, достаточно новы и заслуживают проверки на других видах.

Понять поведение животного, включая и его взаимодействие с себе подобными, можно, лишь ознакомившись с теми средствами и инструментами, которыми оно располагает. Средства эти троякого рода.

Прежде всего, поведение любого живого существа находится под непрерывным воздействием окружающей среды. Иными словами, значительная часть поведения представляет собой реакции на внешние раздражители. Например, чайка, закрыв глаза, спокойно дремлет в гнезде. Внезапно ее соседка, заметив вдалеке человека, испускает резкий тревожный крик. Спавшая чайка тут же встрепенется, отбежит от гнезда и взлетит. Еще один пример. Чайка летит над самой поверхностью воды, непрерывно вертя опущенной головой в поисках корма. Увидев добычу, она круто поворачивает и пикирует на нее. В первом случае поведение птицы изменилось, так как она что-то услышала, во втором — так как она что-то увидела. Вот тот путь, каким обычно (если не всегда) окружающая среда влияет на поведение — она воздействует на органы чувств, и раздражение, воспринимаемое соответствующим органом, передается нервной системе, а затем мышцам, которые осуществляют движение и потому могут быть названы исполнительными органами.

Следовательно, чтобы понять, как окружающая среда воздействует на поведение птиц, необходимо точно знать возможности их органов чувств. Это тем более важно, что У очень многих животных органы чувств непохожи на наши. Раздражители, которые действуют на человека, на каких-то животных не действуют вовсе. Морская звезда, естественно, не будет реагировать на звуки, так как вообще лишена слуха. И наоборот, многие животные реагируют на такие изменения окружающей среды, которые наши органы чувств не улавливают. Медоносные пчелы видят ультрафиолетовые лучи, которые наши глаза не воспринимают и о существовании которых мы до сравнительно недавнего времени даже не подозревали. Летучие мыши слышат звуки высокой частоты, недоступные нашему слуху. В полете они полагаются не на зрение, а на слух и обнаруживают препятствия по отражению своего "ультразвукового" писка. Разумеется, мы не смогли бы определить, как воздействуют внешние раздражители на этих животных, если бы не знали, какими органами чувств они обладают и какие раздражения воспринимают. И хотя птицы отличаются от нас меньше, чем пчелы или летучие мыши, при изучении их поведения необходимо предварительно получить точное представление об их сенсорных способностях.

Но органы чувств и их функции составляют лишь один из факторов, определяющих поведение животных. Раздражение органов чувств часто вызывает те или иные движения; следовательно, чтобы узнать поведение, необходимо изучить эти движения и исполнительные органы, которые их выполняют. К исполнительным органам относятся в первую очередь мышцы и те части тела, которыми мышцы управляют: клюв, ноги, крылья и т. п. Воздействие, которое животное оказывает с помощью этих органов на окружающую среду, нередко вполне очевидно: вспомним, как ноги, крылья, туловище и клюв приводятся в движение, чтобы схватить добычу. Однако существуют и более тонкие, но не менее важные результаты движения, например зрительное воздействие движения и позы или слуховое воздействие разнообразными криками на другую особь того же вида. А есть и такие исполнительные органы, которые действуют просто своей окраской. Сошлюсь на красное пятнышко на подклювье птицы.