Читаем Альфа-версия онлайн бесплатно

Любопытное солнышко пролезло в хату сквозь засаленное окно. Утренние лучи раздвинули занавески, пощупали выцветшие обои и брезгливо отдернулись, наткнувшись на уродливые настенные часы. Разбуженные часы издали сложный хруст, в циферблате открылась дверца, и оттуда, раскачиваясь на ржавой пружине, вывалилась ярко-красная кукушка.

— Ох же ж, батюшки! — сказала старуха Захоева, откидывая одеяло и стукая в пол босыми костями.

На часах стояло шесть утра. Суетясь и причитая, Захоева начала собираться. Промыла уши, кое-как обмоталась тряпками, вложила в рот желтую вставную челюсть. Завтракать уже было некогда. Порывшись под лавкой, она достала огромный двенадцатизарядный револьвер, завернутый в промасленную бумагу. Револьвер был в порядке, барабан крутился легко, в гнездах сидели толстые патроны. Старуха перекрестилась и запихала оружие за пазуху. Вчерашняя записка назойливо белела на столе рядом с хрустальной вазочкой; она перечитала ее, шевеля губами. Аккуратные буковки, вежливые слова. Пожав плечами, она скомкала бумажку и засеменила вон из избы. В сенях возился заспанный чумазый поросенок. Захоева поджала пальцы на ноге и для разминки так поддала ему под ребра, что он с визгом заметался по углам, опрокидывая тазы.

В открывшуюся дверь хлынули солнечные потоки. Старуха проморгалась, переступила порог и остолбенела. У крыльца на песке разметался убитый старик с кровью на черепе, по его лицу бегали мухи. Фамилия его была Пахомов. Захоева живо всосалась в сени и притворила дверь, оставив узенькую щелку. Ее дотошный нос высунулся наружу, по-крысьи дергая воздух. Глазки зашмыгали по сторонам, узловатые пальцы вцепились в тряпье на животе. Две седые пряди выбились из-под платка, сквозняк поволок их на улицу; они вылезли и закачались на ветру, как усы бывалого таракана.

Пахомова, судя по всему, укокошили среди ночи — лужица крови, набежавшая из простреленной щеки, уже давно подсохла. Проследив цепочку его следов, старуха уперлась взглядом в собственную калитку.

Ничто в окружающем пейзаже не намекало на опасность. Солнышко переливалось над забором, как раскаленный бриллиант. Сразу от калитки начиналась грунтовая дорога, рассекая опухшие сонные пашни и упираясь в горизонт. Над миром стоял легкий утренний звон. Ветерок возился в траве у обочины, раскачивая облезлый деревянный указатель — «д. БЕЕВО 25».

Досадливо сплюнув, Захоева скрипнула дверью и спустилась с крыльца. Мухи разлетелись с жужжанием, обнажив белые глаза трупа. Старуха перешагнула мертвое тело, вышла за калитку и решительно погребла худыми ногами по мягкой пыли. Встреча была назначена на полдень, и у нее оставалось без малого шесть часов, чтобы покрыть пятнадцать километров, отделявшие ее от Змиевкина оврага.

На чердаке соседнего заброшенного дома старуха Берская захлопнула томик Хармса и не спеша выбралась из кресла-качалки. Бессонная ночь больно плескалась в голове, скрипела в поржавевших суставах. Подцепив пальцами самодельный монокль, Берская откупорила пронзительный глаз. Второго глаза у нее не было, глазница заросла диким мясом.

Чердак этот напоминал антикварный магазин — повсюду висели древние зеркала, какие-то драпировки, стопки книг загораживали проход. Даже плоский компьютерный монитор, заваленный в углу растрепанными корзинами, был похож на старую литографию из-за облепившей его паутины. Сквозь широкие щели пробивал утренний свет. В белых лучах качалась пыль, зеркала перебрасывались зайчиками.

Берская подняла с пола короткую винтовку и подошла к одной из щелей. На ее щеку упала солнечная полоса, по губам полезла кривая улыбка. В ярком проснувшемся мире процветали свежие небеса, по оврагам искрился легкий туман, а через поля летела светлая прямая дорога, по которой Захоева уходила в бескрайнее пространство, как большая черная муха, оставляя за собой пыльный хвост.

Не прошло и десяти минут, как Берская уже была в пути. Ее велосипед дребезжал и подпрыгивал на кочках, повторяя перепады узенькой тропинки, пронизывая чередующиеся пласты света и тени. Она собиралась прибыть до срока, чтобы успеть подготовить нервы и привыкнуть к местности. Эта тропинка петляла в обход полей по перелеску, потом заглядывала на биологическую станцию, а уже оттуда бежала в Беево, сливаясь с главной дорогой в районе Змиевкина оврага.

От легкой ритмичной нагрузки кровь веселее струилась по заросшим сосудам, ночная усталость рассасывалась без следа. В деревцах куролесила разная птица, веселым чириканьем настраивая клавесин ее беспорядочных мыслей на мажорный лад. В такие минуты полагалось подбивать итоги, давать оценку прошлому, и Берская с неизменным уважением ко всякой традиции стала послушно вспоминать свою длинную извилистую жизнь. Делала она это чуть ли не впервые за последние годы, ведь до сих пор ее мироощущение определялось лишь коротким списком фактов и эмоций, непосредственно связанных с выходом на Захоеву.

Но происходила странная вещь — несмотря на все усилия вспоминать беспристрастно и хронологически последовательно, Берская снова и снова возвращалась к привычным картинам, которые от частого обращения уже успели обрести плакатную простоту и ясность. Белочка ее внимания кружила в колесе ключевых событий последних лет, неизменно напарываясь израненной лапкой на один и тот же торчащий эпизод — бессмысленную, истеричную ссору-вспышку в лаборатории. Крики, кровь. Темнота… Потом начинались авангардные узоры и мелодии выздоровления, которым на смену приходила жесткая черно-белая хроника тренировок, а дальше уже журчала однообразная серая жижа кропотливого поиска, местами оживленная динамичными, добротно смонтированными клипами схваток и убийств.

В безупречном качестве ярких воспоминаний крылось что-то отталкивающее, и ей даже показалось на мгновение, что записи эти были не документальным свидетельством реальных событий, а нелепой фикцией, порождением бледнопорхающей дремы, опустившейся в изголовье ее скрипучей кровати на излете одной из бессонных ночей. Но анализировать природу этой фальши было не время, секунды стремительно тикали, подталкивая к цели прыгающий велосипед, и она решила не расходовать драгоценную силу воли на погоню за химерами собственного сознания, а сосредоточиться на предстоящем поединке, к которому она так исступленно и несгибаемо стремилась все эти годы.

Прошло какое-то время, солнце уже выбралось из подлеска и заглядывало сверху, сверкая в глаза. Сквозной березняк выродился в какие-то непрозрачные заросли. Берская с разгона преодолела мелкий ручей и с дребезгом взлетела на возвышенность. Кусты впереди расступились, открылась поляна, которую пересекал высокий бетонный забор, замшелый и шершавый. Тропинка подбежала к полуоткрытой железной калитке и растеклась в лысый пятачок.

Спешившись, Берская бесшумно положила велосипед на траву и втиснула в глазницу монокль. Посторонних следов в пыли не было. Из-за забора доносились голоса, тюкал топор, поднимался дым из невидимой трубы. Дверь, очевидно, просто забыли закрыть по рассеянности. Она отвязала от багажника пеструю авоську, закинула ее на плечо, и крадучись, сжимая внимательную винтовку, приблизилась к калитке и скользнула внутрь.

В следующее мгновение ветер исчез, звуки ухнули вниз на две октавы, а все участники открывшейся за забором размеренной дворовой жизни замерли, как манекены. Пожилой длиннорукий мужик с топором, две тощие курицы у трансформаторной тумбы, светловолосый мальчик на крыльце и мясистая баба в белом халате, с поднятой в предостерегающем жесте рукой — все это застыло стоп-кадром на полудвижении, и даже воробей, вспорхнувший с забора, застрял в загустевшем воздухе, растопырив перья, а безусловным центром внимания и единственным подвижным объектом в этом натюрморте был огромный коричневый зверь с белыми клыками, который клубился по двору в неистовом беге, каждым прыжком отрывая здоровенный кусок у отделявшего его от Берской пространства. Старуха привалилась к забору, спохватившийся разум успел удержать на цепи смертоумелые руки, уже клацнувшие затвором и наводившие от бедра. Зверь брызнул опилками, поднялся в воздух, тяжелые лапы ударили ее в грудь. Она зажмурилась и ощутила на щеке жесткую мочалку горячего языка. Звук опять пришел в норму.

— …ашка! Сашка, нельзя! Фу! — кричала мясистая баба. Длиннорукий мужик опустил топор и развернул на шум остекленевшие глаза. Берская помахала ему рукой, пытаясь увернуться от радостного зверя. Мужик пробормотал что-то суровое и принялся мостить на колоде недобитое полено. Мясистая баба поспешала к ней вперевалку, вытирая ладони о халат. Берская поправила монокль и слабо улыбнулась:

— Ну Алена, ну разве можно такую собаку держать без привязи? А? Ну разве можно? — Она потрепала переполненного эмоциями Сашку по толстому загривку. Ее голос почти не дрожал. По большому счету они, конечно, правы, времена сейчас смутные. Алена на ходу всплеснула руками и затараторила:

— Наталь Борисовна! Вот так гости! Ну что же вы так, без стука, как вор какой-то? Здравствуйте! Испугал вас этот оглоед, да? Испугал, конечно! Вы на велосипеде, да? А вас Тимоня вчера вспоминал как раз, говорил, баба Наташа, баба Наташа…

Да уж, испугал, думала Берская, невнимательно кивая в ответ. В два счета мог бы лежать этот Сангуля с простреленной башкой…

Тимоня сидит у крыльца, вытянув ножки. Солнечный свет переплелся с ветром, распушил его белые волосики. Тимоня похож на одуванчик. Он склонил голову и глядит, прищурясь. Двор разбегается от него во все стороны, он такой широкий и загадочный. Чем ниже наклоняешься, тем он кажется огромнее. Ближние щепочки такие четкие, большие, на них видны все грубинки, а дальше они уже просто лежат, как такие белые штучки. Мама с бабой Наташей стоят у калитки далеко, там вообще не видно щепок. Сашка неугомонный снует туда-сюда, тыкается им в ноги. У бабы Наташи в руке черное красивое ружье, на ногах толстые ботинки, стеклянный глазик вспыхивает на солнце. Баба Наташа этой вонючке сегодня покажет. Только приклад какой-то слишком длинный. Идет так сначала ровно, расширяется, а потом просто вниз торчит, как палка. Тимоня щурит глазик. Если вот эту палку, этот обрубок вот так убрать, это будет в самый раз. Такие мелочи его всегда раздражали, он готов был часами колупать ваву, чтобы только все получалось складно. А что, мама сейчас и не заметит. Она вон что-то рассказывает, плещет руками справа налево. Вот как раз хорошая палочка, вот эта попрямее, с одного конца потолще, чтобы удобнее держаться. Тимоня нагибается, поворачивает голову.

У него возле уха примостилась, как спрут, темно-красная шишка чуть крупней кулачка. На ней кожа лоснится, волосы не растут, и лиловая жилка наползает с виска.

Тимоня обкусывает палку, придает ей на конце форму утиного носика. Он сидит боком к калитке и локоть не оттопыривает. И ничего-то она не заметит. Раз — он с силой втыкает палочку в ухо, пальчики белеют от натуги. В голове внутри слышно, как скрипят и раздвигаются хрящи. Сначала даже не обязательно точно попасть, все равно нажмется, что нужно. Два — поворот, больно. Глазки у Тимони стекленеют, на губах выступает розовый сок, и сквозь поблекший витраж утреннего мира проглядывает в скрещении торжественных аккордов и световых лучей Красивая Пушина…

Когда он ее впервые увидел, то даже чуть-чуть испугался, потому что не знал, с чем это можно сравнить. Запись его жизненного опыта была еще слишком коротка и хаотична, чтобы найти в ней подходящие ассоциации. Папа тогда хрустнул скальпелем, разламывая грудь пушистого кролика, и там внутри оказались потроха — такие ладненькие штучки, удивительно точно пригнанные, подобранные друг к другу по форме и цвету. А Тимоня как раз ковырял в ухе скрепочкой, и что-то такое царапнул, а потом сразу что-то такое подумал…

…было, как вспышка. Ажурная сеть мерцающих потоков расплескалась без границ, и в ней запуталось все-все на свете, каждый человек, каждая пылинка, и даже он сам, мелкий мальчик-одуванчик, разглядывающий вскрытого кролика где-то в домике в июле на планете в галактике во Вселенной. Но в то же время остался виден и белый операционный стол с лежащим на нем кровавым пушистиком — так рисунок на обоях проступает сквозь цветную проекцию слайда. Два впечатления намертво спаялись в одно, кроличьи потроха сложились с паутиной световых туннелей, и совокупная гармония обеих конструкций сверкнула ему в глаза, как бритва, поранив его сочную душу, а глубокий порез сразу же заполнился восторженной водой внутренних слез, и эту приятную боль он очень крепко запомнил. И с тех пор начал ее так называть: Красивая Пушина.

Тимоня напирает ладонью на щепку, протискивая ее глубже в череп. Конечно, орудие толстовато, но зато уж точно не сломается. Он видит, как сверкающий клин надвигается на Красивую Пущину, которая по мере его приближения начинает крутиться все быстрее, а с ее поверхности срываются и уходят в пустоту шелестящие шары потревоженных слов. Буквального смысла многих из них Тимоня не понимает, но все равно любит за ними подсматривать. Они проскальзывают, как кометы, оставляя в пространстве хвосты эмоций. Он любит слово РЕКУРСИЯ, ему в этом слове слышится какой-то веселый розыгрыш, обман, полузапрещенный приемчик в игре, который у всех вызывает смех. Он любит слово ИДЕАЛИСТ — это такой стройный деревянный мальчик с очень серьезным лицом, весь почерневший и потрескавшийся от времени; у него в голове проектор, а вместо глаз маленькие зеркала, повернутые внутрь, и формой рта он отчасти похож на Тимоню. А слово SURF вообще классное, такое шуршащее, молодое, за ним наблюдать любопытно, оно как проводник, всегда что-то новое покажет.

Тимоня пытается сосредоточиться на блеклом рисунке собственного двора, на силуэтах двух женщин, беседующих у забора. Он уже проник сквозь первые кружевные оболочки, теперь можно начинать просить. Но к слову ПРИКЛАД хорошо бы приставить картинку, чтобы Красивая Пушина скорей догадалась, о чем идет речь.