Читаем Приступы жизни онлайн бесплатно

Ты птицами больна, с деревьев хочешь слов

Немножечко содрать. Занервничает тополь:

Объявлена война погодных катастроф

И то́полиха робкая роняет сухо вопль.

Летит листва долой. И ты, порой, летишь

Немного сонная. На улице опасно

Лететь вороне белой в мире мышц,

Железа и стекла, купюры и пластмассы.

Ворона белая никак не может стать

Вороной чёрною. И зябликом не сможет.

Ей с крыльями так трудно совладать:

Их подрезать и красить надо всё же.

Но человеческие цепкие клешни

С крылом ворониным никак не перепутать.

И перьями тебя саму тошнит

Такими белыми, как сахарная пудра.

Распеться в человеческих костях

Тебе не хочется, не можешь. Не берётся

Вороньим голосом их нот. Тебе нельзя

Басить по-человечьи – Поперхнёшься.

Твоих расправленных на солнце белых крыл

Увидеть бы, застыв на перекрёстке.

И ждёт, любя, небесный твой акрил,

Когда с нагого тополя вспорхнёшь ты.

Привет, Луна, давно тебя не видел.

За скопищем громоздких облаков,

Откушенная, кто тебя обидел?

Кусачий петербуржский едкий смог?

А я не смог – Задумчиво и грустно

Навязчивого взгляда опустить

С тебя сегодня ночью. Гулко хрустнул

Внутри меня мой голос взаперти,

И дрогнули надорванные связки.

Как кожа жёлтая сегодня хороша

Твоя. И марево, как в сказке,

Как будто я на небо надышал

Холодное. Подтаял неба студень,

По нёбушку проскальзывает март.

Твой свет, Луна, так бесконечно скуден,

Но всё же – свет, рассеивающий мрак.

Учи и нас: рассеянно приткнуться

Лицом к твоим засушливым морям,

Искусству через силу улыбнуться

Всепоглощающим теням.

Это я, это я по церквям и парадным лестницам

Всё искал, всё искал красоты и чудес. Не нашёл.

Это я, это я не гадал, что во мне поместятся

Изувер и художник с красным карандашом.

Это я, это я в коридорах и тёмных комнатах

Всё хотел, всё хотел бы гортензией расцвести.

Это я, это я, растекаясь по полу порохом,

До последнего не хотел искрить.

Это я, это я на сыром и промозглом воздухе

Всё глотал, всё глотал с неба звёзды, не мог дышать.

Это я, это я сам рожаю на белых простынях

Счастье пряничное прямо из-под ножа.

Это я, это я, разбазаривший дни и месяцы,

Всё плету, всё плету неразборчивость в ценный шёлк.

Это я, это я – тот, кто в детстве мечтал повеситься,

Но от края до крайности всё-таки не дошёл.

Чтоб я видел лицо красоты

Подарил бы мне Рерих глаза

(только Рерих-отец, а не сын),

Чтобы краскою стала слеза.

Потекли бы на алчущий холст

Сладкой речкой поток киселя

И хвостатые звёзды, и гроздь

Тех цветов, что не сорваны зря.

Зацветала бы снегом гора

И синела долина во тьме.

Я подумал бы, может, не зря

Я мотаюсь по этой земле.

И детали не так уж важны,

Я схватил бы один силуэт,

Я подумал, что, может быть, ты –

Мой расплывчатый автопортрет.

И на небе мой серый металл

Растоплялся бы в горести лет

В фиолетовом мареве скал.

Но на свете ведь Рериха нет.

И я думаю: вот они – мы.

Вот мы были, мы были – Привет

И пока. Пока хмурятся дни,

Я пытаюсь раскрасить рассвет.

Уже не холодно, ещё не стало лучше.

Ненужный пасынок зимы почти ушёл.

Уже раскрылись почки сильно пьющих,

Ещё осадочек болезненно тяжёл.

И Солнце льётся, скалится, не греет,

Лицо трудящихся закрыто на засов.

Планета крутится, как люди, как умеет,

В своих кругах, но не за колбасой.

Цветут подкожники, когда под кожей пусто –

Своим тернистым яростным путём –

Кровят цветы, рождающие чувство,

Что есть весна, но ты здесь ни при чём.

Ростки подкожников всю зиму тихо зрели.

Под плотью тёплою скопился перегной.

Подкожники, насытясь, озверели

От гуттаперчивости смертной и земной.

Морозит ночь, кольнёт тщедушный стебель:

Ещё не жизнь, ещё дождись тепла.

И дохлый март, дожитый до апреля,

Уже отцвёл подкожником вчера.

Средь тишины я только биошум –

Частоты лжи, частицы зла и страха.

Я чувствую, как в горлышке першит

Валун, и чую жжёный сахар –

Слова горят в солёной тишине.

Как села пыль, как кончилась надежда:

Я слышу всё, что где-то пережил

Не на земле, а только между

Землёй и небом. Слышится весна,

Как рвётся нить, как плачет тихо мама.

Как страшно хочется и просто страшно жить

Не навсегда. И слышно рядом

Все поступи, всё эхо, голос мой

Растёкся весь по гладким стенам ада.

Но может в тишине достичь небес

Немой, как будто так и надо.

Средь тишины я только ярость букв,

Дурная кровь и бедная молитва.

Я слышу безразличье облаков,

Их мерный стук,      два миллиона литров

Притворных несолёных талых слёз –

Со мной не так. Отколоты ресницы,

Анютиными глазками во мрак

Им удалось истошно распуститься.

Я там, где тополиный пух

Скрывает землю от зевак,

Где комары из белых рук

Крововино несут во мрак,

Где ласточек весёлый визг

Страшней и громче артогня,

Где Солнца хочет чёрствый диск

Поджечь меня.

Я там, где давятся к нутру

Неизречённые слова,

Где у людей мычит в углу

Беспозвоночная мечта.

Где даже смелый человек –

И тот урывками живёт,

Зато не страшен смертный грех

И Азатот.

Я там, где в праздничном дворце

Берут в заложники-мужья,

Где смесь улыбки на лице

И гладкоствольного ружья,

Где рассудительнейший дух,

Возможно, глух и нем, и слеп,

Я там, где тополиный пух,

Возможно, снег.

Как будешь ты скучать, мой друг, по зною,

По опаляющему жару ветерка,

Когда падёт холодная рука

(какой-нибудь там раннею весною)

И ты вспорхнёшь под видом мотылька.

Как станут, вдруг, красивы сны о Солнце;

Грызёт тоска, проматывай скорей.

Немножечко бы, капельку светлей –

Везде недвижимость, никто не улыбнётся

Во тьме густой – лучиночке твоей.

Как хочется пройтись потом по ветру,

Что завыванием нас просит не дышать.

На стороне, где нас встречает мать

Уже не водится ни ветра, ни поветрий –

Лишь чёрная немая благодать.

Как живо вспомнится тебе мороз по коже.

Где пробегал змеиный холодок,

Гусиные пупырышки разок

Ещё почувствовать, увы, уже не сможешь,

И воздуха испить большой глоток.

Но не сейчас. Сейчас и думать брось ты,

Твои во всём – что холод, что тепло.

Случайное двузначное число

Тебе завяжет в узелок твои же кости.

Сегодня фыркаешь и дышишь тяжело.

Бойцы – домой! Все с фронта ждут вагоны.

Полки построены в парадный ровный ряд –

Зубов неточеных – в улыбке батальоны

На бастион толпы накинуться хотят.

Полковник отставной от армии свободен.

Свобода топчется на нём. Мундир измят.

Он воевал в метро, он прорывал кордоны.

И часовым не спал, пока другие спят.

Был ранен трижды. В голову и сердце,

Смеясь над лёгкими, травил угарный газ.

За эти подвиги был награждён надеждой,

Что луч надежды вовсе не угас.

Ему топтали ноги гусеницы-туфли

И близ ушей неслись то пули, то слова.

Бредёт домой. В дом инвалидов. Рухлядь,

А никакой уже не бравый, не солдат.

Отечество не помнит, не тревожит

своих сынов. Домашний генерал

Всё спит и видит сон, где столько прожил.

Сегодня он своё отвоевал!

Ну что за жизнь – обманываю быт.

Кого ни спросишь – всё в порядке!

Мне умирающее небо говорит,

Что умирать так рано так приятно.

По скатерти закатной цвет разлит,

То – трупный цвет, а воздух едкий,

сладкий;

В нём муха сочная имеет сонный вид,

Ей хочется кружиться без остатка.

И одинокая, на поиски подруг,

Ко мне летит она по коридору,

Чтоб новости узнать из первых рук,

Но больно коротки такие разговоры.

Ненужное варенье никому

Поставлю я. И будет утешенье

Обоим нам в декабрьском аду,

Где стынет еле тёплый      чай с женьшенем.

Молчу. Жужжит. Обманываем быт:

Невечный я с неместной насекомой.

Но я живу, а муха… Муха спит,

И в абрикосовом ей лучше,

чем живому.

Иногда мне хочется жить

На кончике твоего языка,

Иногда мне хочется умереть

внутри вас.

Иногда моё тело дрожит

От легчайшего ветерка,

Но не сегодня, не в этот раз.

И тогда я беру ножи,

Начинаю себя кромсать,

Где-то внутри нарезаю снедь.

Я волкам её положил,

Чтоб им было всегда пожрать,

Но волчата не могут съесть:

Мясо красное, всё нутро

Им ещё не совсем по зубам.

Твоё имя начнёт хрустеть

На губах – Буду звать в окно,

Чтоб дала своего молока

И волчата могли повзрослеть.

Как в знакомо-унылом пейзаже

оттесняется новый оттенок,

Как на грязи, плевках и окурках

вырастают тщедушно цветы,

Так и мы, извазюкавшись в саже

бытия второсортных подделок,

Избавляясь от коконов-курток,

в ночи белые расцвели.

Как теплеет озлобленно-влажный

нацелованный солнышком ветер,

Как не евший два дня забулдыга,

вдруг спасаемый бывшей женой,

Так и мы, поломавшись однажды,

словно хрупкие куколки-дети,

Кто прикинулся змеем ли, рыбой –

все прощаемся с чешуёй.

Как в прокуренно-облачном зале

так нежданны миазмы парфюма,

И случайно в залётной блуднице

зарождается новая жизнь,

Так и мы, умываясь слезами

по умершей так рано фортуне,

Вдруг подымем усталые лица.

И осклабимся сверху вниз.

В моё время тупы ножи,

остры язычки,

Вешают на плечи вечные ярлычки.

Кулаки в карманах греты и пули молчат,

В инфополе кормится саранча.

В моё время люди глупы,

нелюди хитры,

Говорят о каком-то рабстве в форме игры.

Говорят – копи, купи, или не покупай,

Купи, а если купил, сиди охраняй!

В моё время того, кто ошибся

вдруг этажом,

Дубасят шомполом и тычут ножом,

Обливают слезами, плюют в лицо.

Он обвиняется в том,

что он фрукт с гнильцой.

В моё время так популярен

подножный корм.

И моё Государство живёт вверх дном,

И делиться легче, раз нет монет,

А с экранов несётся собачий бред.

В твоё время, милый,

я за тебя боюсь.

Если рты замолкают – стонет кровавый блюз.

Если стёкла в окнах снова начнут звенеть,

И телесная если дымится снедь.

В моей душе есть место для всего.

Она совсем не тянется, не рвётся.

Тень. Пустота. Скелет и шкаф. Панно,

Которое безжалостно смеётся

Над всем и всяким, кто своей рукой

В потёмках лапает его. Оно плюётся

Всей композицией, всем деревом, нутром,

Пока во что-нибудь ещё не соберётся.

В моей душе есть место для людей,

Для нелюдей, для нищих, одиноких,

Для королей и шлюх, плутов, бомжей,

Для всех паломников с трёх букв таких далёких.

Для добродетелей, шутов, убийц, блудниц,

И для предателей отдельная каморка;

Их поселить пришлось потом

к семье самоубийц,

Чтоб въехать мог туда вор (Борька).

В моей душе есть место для любви:

Здесь любят, ненавидят, любят снова.

В моей душе любовник-террорист,

Который не выдумывал стоп-слово.

Есть место счастью, место для обид,

И кресло в зале операционном.

Здесь вырезают всё, что заболит

В груди людей любовью утомлённых.

В моей душе есть место для тебя,

Ведь даже если я не знаю и не помню,

Моя душа открыта, знай – всегда,

Хотя и выглядит как бункер защищённый.

Здесь тишина. Там шумно. Не боясь,

Все постояльцы выпивают и постятся.

Перекрестись, пожалуйста, входя,

Если не хочешь ты навечно здесь остаться.