Читаем Мгновения счастья. Где живут улыбки? онлайн бесплатно

Где живут улыбки

Парк шептал, рассказывая очередную сказку, как обычно замолкал, кажется, на самом интересном месте, будто забыв вдруг продолжение. А затем заводил новую. Дорожки привычно петляли под ногами фресками узорчатой плитки, выводили тени старинных карт или, быть может, мгновения завтрашнего дня. В чернильных пятнах луж отражались первые прорвавшиеся сквозь рокочущую громаду уходящей грозы звезды. Звезды – это отсветы чьих-то желаний или осколки счастливых снов, в которых они таятся. Когда такой сон сбывается, звезда падает, чтобы кто-то другой, возможно, на другом полюсе Земли поверил, что его желание может сбыться. Иногда для веры нужна мелочь, но только веря в себя можно что-то осуществить. По большому счету все, что происходит в мире, является результатом чьей-то веры в себя или других.

По аллее шла девушка. Обычная девушка, в общем-то. Наверно, студентка: смешная шапка с помпоном, яркие полосатые перчатки и такой же яркий, живущей своей насыщенной и независимой жизнью рюкзак за ее спиной запоминались даже больше, чем она сама. Яркие пятна вопят о своем существовании на весь мир, будто маленькие капризные дети, за ними сложно разглядеть смысл. Но чаще как раз-таки он в тысячи раз дороже напускных громких вспышек цвета, света или звука. Он скрывается за ними, как сценарист прячет свои переживания за злоключениями героев, походя играя с именами, характерами и случайностями – только автор всегда знает, что действительно записано между строк.

Девушка шла, низко опустив голову, так, что, наверно, лужи отражались в ее глазах, образуя бесконечный зеркальный тоннель из тех, которые так любят поклонники мистики.

Тихо щелкнул затвор объектива, и меж опадающей листвы что-то мелькнуло – не то еще один лист, решивший прислушаться к наставлениям Ньютона, не то спугнутая звуком пичужка – только золотистый росчерк, и снова задумчивая тишина осеннего вечера. Мгновением позже этот же росчерк, или его блик, скользнул в рассеянном свете фонаря прямо перед лицом девушки. Она споткнулась и, остановившись, задумчиво посмотрела на фонарь. Он, осознавая важность возложенной на него миссии, будто бы подбоченился и засиял ярче, заливая своим теплым светом лицо поздней прохожей. В какой-то момент пляшущие в зрачках золотистые фонарики заметались и вырвались из глубины глаз суетливыми светлячками и упорхнули куда-то, оставив после себя только тихую спокойную улыбку на лице.

– И еще одно. Неплохой сегодня денек, – улыбнулся стоящий за раскидистым кленом на боковой аллее парень, опуская руку с зажатой в ней фотокамерой. Рядом с ним стоял игрушечный робот – механический кот, который, впрочем, после слов юноши мурлыкнул как кот вполне живой.

***

Солнечные лучи запутались в смешном ежике мягких колючек, покрывавших стоящие на окне маленькие кактусы. Такие кактусы скорее можно было назвать кактусиным детским садом, нежели непосредственно гордым, звучным и самодостаточным названием «кактус». Кактусята нежились на солнышке, как коты, разве что не мурлыкая, но вполне красноречиво топорща взамен забавные свои будущие колючки. Впрочем, рядом звучно и басовито мурчал кактусиный тезка – собственно, кот по имени Кактус. Он тоже грелся на солнышке, заряжая свои внутренние батарейки, которые, как известно, есть у каждого уважающего себя кота. Именно от этих батареек кот работает: мурчит ли, кричит, выпускает когти или же светит желтыми фонариками глаз в темной комнате, заботясь, чтобы хозяин споткнулся не совсем обо все углы коварной мебели, которая по ночам то и дело перебегает с места на место. В целом у любого кота дел просто невпроворот, и, чтобы перечислить их все, нужно писать отдельный роман.

В комнату впорхнула девушка. Взгляд скользил по ней, стекая по силуэту как солнечный свет. Основное же внимание привлекал беспокойный цветастый рюкзак за спиной. Кактус открыл глаза и зевнул, выражая хозяйке глубокое свое кошачье почтение. Кошачьи глаза блеснули двумя желтыми круглыми солнышками, из озорства передразнив солнце за окном. Девушка подошла к окну и взяла горшочек с кактусиным детским садом, провела по спине кота теплой ладошкой и умчалась, оставив Кактуса в одиночестве и глубокой задумчивости.

На улице висела середина июля. Обычно говорят почему-то, что времена года «стоят», но нынешнее именно висело. Было бы большой несправедливостью не обратить внимание на данный важный факт – июль-то старался. Он упорно и целенаправленно изжаривал асфальт и сгущал сухой воздух, изгоняя из него ветерки, сквозняки и прочие дуновения. Теперь же, наславу потрудившись, июль гордо висел в гамаке из этого горячего, вязкого воздуха, снисходительно поглядывая на глупых изнывающих от жары горожан, которые пытались поскорее забиться в прохладное местечко, не оценив его стараний. Чтобы старания эти всеже оценили, июль то и дело смахивал с тротуаров кляксы непрошенных теней, растягивая секунды, когда солнце стоит в зените, на часы.

– Вот, как я и обещала! – звонко сказала стоящая на привокзальной площади девушка, протягивая своей спутнице аккуратный горшочек с россыпью мелких смешных кактусов. Та девушка, которая протягивала цветы, была полненькой, с длинными светлыми волосами и ярким рюкзаком на плече. Вторая же, как это часто бывает у истинных друзей, представляла полную ее противоположность – худощавая, будто вытянутая вверх, она была, наверно, дальней родственницей всех кактусов, на что прозрачно намекала ее короткая встопорщенная в художественном беспорядке стрижка. Предлагаемые вниманию кактусята были настолько малы, что нужно было очень присмотреться, чтобы их заметить. Коротковолосая наклонилась, почти уткнувшись носом в кактусиную ферму, и тщательно изучила мигом показательно расставившие колючки растеньица. В каждом кактусе живет скрытый культурист, обожающий напоказ поиграть мышцами. Именно он заставляет кактус гордо топорщить колючки, как только на него посмотрят. Эти же кактусы, хоть и были малы, внутренним культуристом уже обзавелись.

– Хм… И эта мелочь мне на долгую дружескую память? – скрывая улыбку, поинтересовалась она.

– Ага! Они мне на тебя похожими кажутся. Вы должны найти общий язык, – засмеялась ее подруга. Она вскинула лицо к небу, смахивая со лба волосы, и солнце заглянуло на секунду в ее глаза, оставив в каждом по маленькой светящейся своей копии.

– Когда ты вернешься? – она тут же посерьезнела, послушно отдавая притихшие кактусы.

– В октябре. С твоей привычкой не замечать времени поясняю: когда облетит половина листвы в парке напротив школы. Это-то ты точно заметишь.

Девушка с ярким рюкзаком вновь улыбнулась – открыто, светло и радостно, и два солнышка в ее глазах засияли еще ярче. Ведь очень приятно, когда кто-то помнит твои привычки, пусть это и обыкновение не замечать времени.

– Мгновение, замри! – шепнул стоящий неподалеку парень, закрывая затвор фотокамеры. О его ногу усердно терся механический кот.

***

Тим сидел за столом и смотрел, как послушно застывает полимер, сохраняя в себе оттиск чужих воспоминаний. Сегодняшний день был плодотворным – двенадцать ярких, радостных улыбок теперь лежали на полке, пойманные фотообъективом, чтобы вернуться к своим хозяевам, как только будут им нужны. Кэт, подражая живым котам, свернулась клубком в световом пятне настольной лампы, грея полированный металлический бок. Бок был горячим, как кипящий самовар, и Кэт раздирали противоречия: чего она хочет больше, погреться под лампой или чтобы Тим ее погладил? Склонившись всеже в сторону последнего варианта, она пружинисто спрыгнула на колени хозяину и чинно уселась, вместе с Тимом рассматривая зажатое у него в руках воспоминание. В овальном медальоне из полимерной смолы хохотал, откинувшись на спинку стула, высокий худощавый парень. Упругое тепло, которое всегда сопутствует искреннему счастливому смеху, билось крошечной птицей о гладкие границы медальона. Оно лилось из-под закрытых ресниц, заполняя собою все вокруг. Если постараться, можно было даже услышать, что иногда, смеясь, парень будто бы похрюкивал, не в силах вместить в минуту смеха всех своих эмоций, которых было минут на пять. Тогда тепло собиралось в крохотный пульсирующий комочек – искру, а затем вновь рассеивалось. Будто маленькая звездочка взрывалась, оставляя после себя новые и новые огоньки-смешинки.

Это воспоминание было первым в коллекции Тима. Что примечательно, и держалось оно намного дольше прочих. Значило это только одно: его владелец счастлив, ему не нужна помощь памяти. Уже давно Тим заметил, что есть такая удивительная категория людей – «вечные счастливчики». Это не счастливчики в привычном смысле данного слова, а скорее этакие живые аккумуляторы счастья. Что примечательно, порой у них в жизни далеко не все так гладко – есть множество проблем и огорчений, которые давно бы уже сломили всякого другого, а они вот держатся и щедро раздают радость окружающим, черпая и накапливая ее невесть откуда.

Пару лет назад Тим с Кэт ходили в гости к Стасе. На тот момент прошло уже несколько месяцев со дня, когда она ушла из Мастерской. Стася теперь часто оставалась у бабушки Марты под предлогом того, что записалась в музыкальную школу неподалеку, а занятия заканчиваются поздно. Сама же Стася толком не знала, что толкнуло ее на это в большей степени – очарование ли музыкой или возможность подольше находиться в доме, в котором прошло все ее детство, где все так же прятались под кроватью сказочные чудища, чьи щупальца пахли чабрецом, шалфеем и тихим радостным покоем, который лился из бабушкиных глаз и наполнял весь дом. Они с Тимом в тот вечер долго сидели в маленькой уютной гостиной, гладя нежащуюся Кэт и беседуя обо всем понемногу. Стася принесла из комнаты виолончель и предложила Тиму послушать, чему она успела научиться. Пальцы ее еще робко и неуверенно порхали по струнам, будто только знакомясь, но в глазах уже появился тот чудесный блеск, который всегда бывает у людей, нашедших себя в музыке. Казалось, что Стася играет не ее, а с нею, как всегда видя звуки живыми сказочными чудищами и выплетая из их податливых воле музыканта щупалец удивительные кружева.

– У меня никак не получается найти Искру, – сказал тогда Тим, как только смолк отзвук последней ноты. Это уже давно беспокоило его, не давая уснуть порой до утра. Он целыми днями мастерил механических светлячков, заполонив ими уже все горизонтальные поверхности. Собрав сотни крохотных механизмов, он не в силах был оживить ни одного. Он видел на улицах несчастных, напуганных людей и точно знал, что в Мастерской лежит светлячок именно этого человека. Но он не может к нему прилететь.

– Моя первая Искра нашла меня неожиданно. Хотя Мастер потом говорил, что это происходит только после того, как ты отдашь ветру Плату – три сказки.

– Я пытался…

– Значит, это были не те сказки, – пожала плечами Стася. – А может, дело именно в том, что ты пытался, а не отдавал их от души. Не переживай об этом, наверно, просто еще не пришло время. Если бы ты не мог быть Мастером, ты бы никогда им не стал. А значит, твоя Искра тебя еще найдет.

Стася бережно отставила виолончель, благодарно скользнув ладонью по ее теплому полированному боку. Оставив Тима греть ладони о чашку чая, неслышно вышла из комнаты. Он сидел, слушая задорную песенку вновь вскипающего на плите трудолюбивого пузатого чайника, сквозь которую падающими осенними листьями в ветренных мелодиях звучали отдельные слова – это Стася тихонько переговаривалась с бабушкой Мартой.

Через несколько минут она впорхнула в комнату – лёгкая, радостная и стремительная, как всякий человек, нашедший себя в любимом деле и оттого вечно восторженно спешащий жить. Недра старого, покрытого бережно натертым мягким лоскутом лаком, шкафа загадочно зашуршали, потревоженные Стасиными руками, будто шепотом советуясь с молодой хозяйкой, стоит ли показывать Тиму, что в них скрыто? Достоин ли он это знать?

Ещё немного пошушукавшись, шкаф и Стася, кажется, пришли к некоторому соглашению, и девушка с широкой улыбкой повернулась к гостю. В руках у неё был газетный свёрток, аккуратно перетянутый бумажным шпагатом, некогда поведшим в мир связку бубликов. Шпагат был старым, видавшим виды – выходец тех смутных времён, когда таких как он делали из бракованных фанатиков для конфет. И вот теперь шпагат гордо хранил в себе воспоминания о "Белочке", "Дюшесе" и «Барбарисе», слегка уже потертые и выцветшие, как добрые старые фотографии, но оттого еще более живые и настоящие. Под несколькими слоями плотной вощеной бумаги, бережно обернутый мягкой тканью, лежал большой фотоаппарат, взирающий на мир единственным глазом с величавым спокойствием важной и оберегаемой вещи.

– Я помню, когда ты только пришел в Мастерскую, первой принесенной тобою вещью был альбом с рисунками, – сказала Стася. – Мне они тогда очень понравились. Думаю, сейчас у тебя почти все время уходит на светлячков и поиски Искры – это всегда так. У Мастера одно истинное призвание – его Ремесло. А значит, рисовать тебе некогда. Но мне кажется, ты скучаешь по своим картинам… Поэтому я предлагаю тебе попробовать фотографировать то, что тебе нравится. Это фотоаппарат моего дедушки, он теплый, посмотри, – девушка протянула Тиму обтянутый тонкой кожей бок, предлагая погладить. Бок и вправду оказался теплым, ласковым. – И в детстве мне казалось, что он живой… Надеюсь, он сможет немного заменить тебе карандаш.

– Спасибо… – Тим растерялся.

– Бери, бери, – вдруг всплеснула руками зашедшая в комнату бабушка Марта. – Что ж хорошей вещи без дела-то лежать? А руки у тебя добрые, с толком будешь пользоваться. – И тут же повела ребят пить чай с ароматными пирожками, только что показавшими румяные носики из печи. В воздухе терпковатыми нотками угадывались запахи чабреца и шалфея, о которых так часто вспоминала Стася, сидя вечерами в Мастерской, и Тиму показалось на мгновение, что в закрывающуюся дверь комнаты вслед за ними просунулось сказочное щупальце тепла.

***