Читаем Девять рассказов (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Восемь коротких рассказов и отрывок. Получаестя или Филинни, или Сэлинджер.

Шумрок Ник

Шумрок Ник

Девять рассказов (почти Сэлинджер)

Ник Шумрок Восемь рассказов с довеском (почти Сэлинджер)

"Обезьянка"

(рассказ из цикла "Мои соседи")

Когда я познакомился с Татьяной Васильевной, ей было уже далеко за семьдесят, но назвать ее "старушкой" язык у меня не поворачивается. Хотя прожитые годы оставили свой отпечаток на ее лице, она была молода душой! Небольшого росточка, сухонькая, слегка сутулая, она была похожа на маленькую обезьянку.

Я тогда только развелся с одной женой и поселился на служебной площади своей будущей. Татьяна Васильевна была ее соседкой по коммуналке. Она почему-то сразу стала называть меня по имени и отчеству, хотя жену мою звала только по имени.

-- Александр Петрович! Вы слышали, что вчера Рейган (она всегда произносила это имя с ударением на "а") сказал об СССР?

-- Нет, Татьяна Васильевна, не слышал, я весь вечер Рахманинова слушал, - с умным видом отвечал я.

-- Назвал нас "империей зла!" Так и до войны недалеко!

Войну она помнила, боялась, как и большинство людей того поколения. Однажды начала вспоминать, как их на барже везли через Ладогу "на Большую землю" поздней осенью 1941 года.

-- Уже лед стоял! Караван был порядочный, впереди шел большой корабль, лед колол, по бокам небольшие военные корабли. И вдруг в небе загудели немецкие самолеты! Потом завыли сирены! Все в панике попадали на палубу. Сирены ревут, страх нагоняют. Самолеты стали пикировать, и вода закипела от пуль и снарядов. Один снаряд попал в военный корабль. Тот накренился и начал медленно погружаться. Матросики попрыгали в воду, стали тонуть! Им бросали спасательные круги, да разве добросишь.

Так и застряло у меня в ушах это ее "матросики"! Я сейчас пишу, и у меня слезы на глаза наворачиваются, а у нее тогда глаза были сухие, ни слезинки, только взгляд печальный, как у Богородицы. Видно, все слезы уже давно выплакала.

-- Нас спасло то, что стало темнеть, самолеты улетели, а мы развернулись и пошли назад! Так и остались зимовать в Ленинграде!

Не осталось у меня почему-то в памяти ее воспоминаний о первой блокадной зиме, о голоде: наверное, просто не хотела вспоминать. Верующая была, но религиозности своей никогда не выпячивала. Бывало, в церковный праздник выйдет вечером на кухню:

-- Была в Лавре! Как красиво церковный хор пел!

Гости у нее бывали редко, всего три человека. Первая и самая близкая подруга -- Вера Васильевна, или Вера Вас, постоянная ее театральная спутница. С ней Татьяна Васильевна обсуждала все новости культурной жизни Ленинграда: где премьера, кто танцует главную партию, кто дирижирует в капелле? Правда, в последние годы жизни у Веры Вас появился друг, и она стала редко посещать нашу квартиру. Татьяна Васильевна, естественно, ревновала ее к нему.

Другой гостьей была Лилечка. Они вместе работали в академической библиотеке. Разница в возрасте не мешала им общаться. У Лилечки была дочь - школьница старших классов, а мужа не было.

Третьей была Аллочка, бывшая соседка, получившая квартиру здесь же на "Ваське", на "кораблях", как говорила моя жена. Аллочка родилась и выросла в этой квартире на глазах у Татьяны Васильевны. Приходила она к ней, чтобы пожаловаться на мужа, успокоить сердце и отвести душу.

Пирожки для гостей Татьяна Васильевна покупала только в "Метрополе", а торт брала только в "Севере"! Веревочки от торта она не выбрасывала, а аккуратно сворачивала и клала в ящик кухонного стола. Однажды мне понадобилась веревка для страховки от падения с крыши, и я спросил Татьяну Васильевну, нет ли чего-нибудь подобного у нее в хозяйстве? Она с готовностью побежала на кухню и принесла мне целую коробку бечевок.

- Александр Петрович, эти вам не подойдут?

Святая простота! Если допустимо такое словосочетание -- "пожилой ребенок", то оно точно о ней.

Иногда "наезжали" в гости племянницы из Иркутска - Зоя и Маша. Помоложе Татьяны Васильевны, но тоже уже женщины в возрасте, и бедная Татьяна Васильевна безропотно водила их по эрмитажам, русским музеям и разным пушкиным. Вечером придут домой, Маша за сердце держится, Зоя на стул падает, Татьяна Васильевна -- такая уставшая печальным голоском:

-- Пришли "лягушки-путешественницы!"

Она родилась в Иркутске, училась на филфаке университета, но в 1930 году с третьего курса была отчислена с формулировкой - "как идеологически чуждая"! Об этом я только в книжках читал, а тут справку самолично видел: так и написано.

В Ленинград она приехала вместе со своим преподователем, известным филологом Георгием Семеновичем Виноградским. Не знаю, из-за нее ли, но он оставил в Иркутске законную супругу. То, что Татьяна Васильевна жила с ним "невенчанная", было, по-видимому, ее постоянной душевной болью, но с нами она об этом не говорила.

Георгий Семенович умер сразу после войны. Их дом в начале войны разбомбили. Весной сорок второго их все-таки эвакуировали из блокадного Ленинграда в Углич. Вернулись назад, скитались по углам. Когда она осталась одна, её приютила у себя Вера Павловна Абрамова (Калицкая) - первая жена Александра Грина. Будущий писатель в юности был связан с революционной молодежью. Когда революционеров арестовывали, к ним под видом "невест" ходили молоденькие гимназистки, приносили "с воли" вести и литературу. Вот такой "невестой" была для Грина Вера Павловна. Молодые люди сошлись близко, обвенчались, и она, как жена декабриста, поехала с ним в ссылку, только не в Сибирь, а в Архангельскую губернию. Но характер у писателя был ох какой тяжелый, уже после ссылки они раcстались. Вера Павловна вышла замуж за химика Казимира Петровича Калицкого и поселилась у него в этой самой квартире.

Грин часто навещал бывшую жену, почти всегда "под мухой", в основном когда нуждался в деньгах. Естественно, долги не отдавал.

- Казимир Петрович очень сердился - говорила Татьяна Васильевна, явно передавая слова Веры Павловны.

До самой пенсии Татьяна Васильевна проработала в академической библиотеке. Работой она жила. Надо думать, как важно для пожилого человека ежедневное общение в привычном коллективе. Ну, все вы не раз сталкивались с библиотекарями, знаете, какие это люди. А библиотека Академии наук, это заповедник библиотечных работников! Это я утверждаю, потому что хожу туда, как в сказке говорится, "тридцать лет и три года"!

Мы с Татьяной Васильевной как личную трагедию восприняли пожар 1988 года. Я помню, как обгорелые газеты, вперемешку со снегом разносило ветром по внутренним дворам библиотеки. До сегодняшнего дня в коридорах и помещениях библиотеки, если принюхаться, чувствуется едва уловимый запах гари. Но больше всего пострадали книги не от огня, а от воды и грибка. Работникам библиотеки и других академических учреждений раздавали книги для просушки. Наша квартира была похожа на сушилку в прачечной. Книги висели на всех бельевых веревках, лежали на всех радиаторах. Отголоски того пожара я ощущаю часто. Иногда заказываешь книгу по каталогу, а на требовании пишут - "пострадала при пожаре".

Но в этом пожаре "сгорела" и Татьяна Васильевна! Прежнего директора сняли, а новый занялся "омоложением" коллектива. Первым делом он уволил всех пенсионеров. Бедная Татьяна Васильевна! Ей буквально "перекрыли кислород", лишили главного - ежедневного общения и занятости. Остался только телефон, Лилечка с Аллочкой, да соседи, у которых времени на детей-то не хватает.

Татьяна Васильевна, почему-то не носила тапочки, ходила по квартире в стоптанных туфлях. Она вообще была экономной, почти ничего нового не покупала, донашивала старые вещи, как, впрочем, и все люди тех лет. Мою жену раздражало цоконье ее каблучков в коридору.

-- Ну что, ей тапки не купить? Детей поразбудит!

И только сейчас, когда я пишу эти строки, мне пришла на ум простая мысль, что нам нужно было просто подарить ей на день рождения (а лучше, на день снятия блокады) простые тапочки!

Умерла Татьяна Васильевна так же тихо, как и жила. Обычно по утрам она выходила на кухню и ставила на плиту свой чайник, а тут полдень, а она не выходит. Я постучал - тишина, приоткрыл дверь и увидел ее, неподвижно лежащую на кровати.

-- Татьяна Васильевна! Вы спите?

Никакой реакции. Взял ее руку - холодная!

Её увезли на скорой, а мы позвонили Аллочке, дали телеграмму Зое! Аллочка прибежала, расплакалась. Пришел участковый, опечатал комнату. Когда из Иркутска прилетела Зоя, мы пошли к нему за разрешением снять печать. Зоя высыпала перед молодым человеком кучу справок, подтверждающих ее родство с Татьяной Васильевной. Парень долго вертел в руках метрическое свидетельство с сургучной печатью, выданное Иркутской епархией еще до Первой Мировой, и спросил:

-- А какого-нибудь "советского" документа у Вас нет?

-- Паспорт пойдет?

-- Ну, так с этого бы и начинали! Я такие бумаги только в музее видел. Давайте паспорт, я запишу Ваши данные, и можете срывать печать!

Похоронили Татьяну Васильевну на Шуваловском кладбище, рядом с Георгием Семеновичем. Уже после похорон мы с Зоей разбирали ее бумаги. Татьяна Васильевна всю жизнь вела дневник. Когда прочитали последнюю запись, я вздрогнул. Это -- как послание с "того света!" Она пишет о том, что делала днем, кому звонила, что читала, и в конце:

-- Вот, только сердце как-то сжимает, словно клещами! А, в чем причина -- не ведаю!

Так и написала - "Не ведаю!", как писали интеллигентные люди начала века! А еще я наткнулся на письмо, написанное Георгием Семеновичем из Болшева. Начиналось оно так: "Здравствуй милая моя обезьянка!"

"Рыжуха"

(история лошади)

В Ленинград я попал, что называется, "от сохи"! Вообще-то родился и вырос я на целине, где на бескрайних степных просторах хозяйничал "железный конь", но одну соху я помню хорошо.

Наш сосед, дядя Толя, числился в совхозе возчиком, ездил по поселку на телеге, запряженной старой кобылой. Лошадка была рыжей масти, потому и звали ее Рыжуха. В те времена, о которых идет речь, она была уже старая, смирная, и мы, ребятишки, без всякого страха подходили к ней, когда дядя Толя приезжал домой обедать, и кормили её нехитрой снедью -- рафинадом, корочкой хлеба, печенькой. Нравилось, как Рыжуха утыкалась своими влажными шершавыми губами в ладонь, аккуратно брала угощение и в знак благодарности трясла своей редкой чёлкой.

Дядя Толя по старинке сажал картошку под соху. Она была деревянная, с двумя металлическими зубьями на конце. Когда он шел за сохой, в которую была впряжена Рыжуха, то был похож на графа Толстого с картинки в школьном учебнике, разве что только без бороды. Наши участки были рядом, и мы сажали под соху оба огорода одновременно. Нам, мальчишкам, эта затея вовсе не нравилась! Ходи, как проклятый, с ведром вдоль борозды, бросай через каждые полметра картошку, да еще поправляй, если далеко укатилась. То ли дело картофелесажалка! Засыпал сразу два мешка клубней, тракторист проехал туда-сюда и готово. Сейчас-то я рад, что довелось мне увидеть это чудо крестьянской техники воочию, а не на картинке в книжке.

Вообще-то дядя Толя работал ассенизатором, чистил выгребные ямы в совхозных туалетах. У Джанни Родари, кажется, есть стихотворение "Как пахнут ремесла"! Ну, там, столяр пахнет стружкой и клеем, пекарь -- хлебом и булкой, ну и так далее... Угадайте с трех раз, чем пахло от дяди Толи? Хотя от других сельских жителей, в том числе и от меня, пахло не лучше. Мать, уходя на работу, давала нам с братом задание:

-- Вовка, Сашка, чтобы скотину в обед напоили, сена дали, навоз из стойла вычистили и выбросили за сарай!

Нет, чтобы каждому дала отдельное задание: Вовке - напоить, накормить, Сашке - вычистить! Вовка хитрый: только мать за порог, сразу на стадион и мяч гонять. Знает, гад, что Сашка будет отдуваться за двоих: ведь мама сказала - надо сделать, а то нагоняй вечером получишь. Вот и несло от меня после работы в сарае не слабее, чем от дяди Толи.

У дяди Толи было много различного инструмента, и мы часто обращались к нему по разным поводам.

-- Дядя Толя, у вас есть резиновый клей? - обращались мы к нему, чтобы заклеить велосипедную камеру.

-- Сейчас не клеять! - говорил он со специфическим подмосковным говором.

Как я теперь понимаю, он приехал на целину из подмосковья, и хорошо знал окрестности Москвы. Как-то, мы смотрели по телевизору хоккейный матч с участием воскресенского "химика". Ну, возгласы: "Химик", "Химик", "Воскресенск", "Воскресенск"! Дядя Толя вслушивался в нашу болтовню и выдал:

-- Химки, а вы -- Воскресенск! Химки -- это совсем другая страна!

По вечерам дядя Толя распрягал Рыжуху, и она сама брела на совхозную конюшню, но с годами начала блуждать, и приходилось ее каждый вечер туда отводить, а это -- два километра с гаком. Туда, естественно, можно было ехать верхом, а обратно -- пёхом, да еще в сумерках, да мимо кладбища! Но соблазн прокатиться на лошади брал верх, и я иногда соглашался отогнать Рыжуху на конюшню. Седла на Рыжухе, конечно, не было, но и свалиться с нее был риск небольшой. Ни о каком галопе речь не шла; максимум, чего удавалось добиться от нее, - бежать легкой рысью.

Я не стану хвастать, как дед Щукарь, что перевидал на своем веку много лошадей: хватит, наверное, пальцев одной руки, чтобы сосчитать, сколько их было в моей жизни.

Кроме Рыжухи, приходилось мне отгонять на конюшню и лошадь двоюродного дяди моей матери. Дядя Миша был, правда, на три года младше племянницы, но успел повоевать на большой войне. Попал в последний военный призыв, потому, может быть, и остался жив. Вернулся в тогда еще колхоз, и его как "грамотного" назначили сначала учетчиком, потом избрали председателем Сельского совета. Мама рассказывала, что до войны его все "шпыняли":

-- Мишка беги туда! Мишка, принеси это!

А теперь дядя Миша стал "держателем" всей советской власти в деревне. Когда "началась" целина, и появились совхозы, дядя Миша стал управляющим отделением или "управом", и хотя ему полагался по должности "бобик" (автомобиль ГАЗ--69, прообраз современного УАЗА), он по старинке объезжал поля на лошади. И вот частенько дядя Миша в конце дня заезжал к моему отцу, естественно, не пустой, а с бутылочкой, и они начинали обсуждать перспективы на урожай пшеницы, ячменя и прочей гречихи. А лошадь кто будет отгонять на конюшню, угадайте с трех раз? Конечно, Сашка, а Вовка мяч гоняет, он при деле!