Читаем Четыре дня в начале года тигра онлайн бесплатно

Филиппины — страна азиатская. Сомнений в этом не возникает, пожалуй, ни у кого, в том числе и у самих филиппинцев. И все же многое в этой островной стране, расположенной у юго-восточных берегов огромного евразийского материка, свидетельствует об отличиях Филиппин от других стран Востока. На семи тысячах островов живет уже около 60 млн. человек (в начале нашего века — всего 8 млн.), из которых 85 % — христиане, преимущественно католики, причем не недавно обращенные, а католики уже в двадцатом поколении.

Открыл острова (разумеется, для европейцев) Фердинанд Магеллан в 1521 г. Он и сложил здесь голову в стычке с вождем местного племени по имени Лапу-Лапу. Оба сейчас почитаются на Филиппинах: Магеллан — за то, что принес «свет истины», христианство; Лапу-Лапу — за то, что первым поднялся на борьбу с чужеземными угнетателями. Памятники обоим стоят недалеко друг от друга на островке Мактан в центральной части Филиппинского архипелага; на этом островке погиб великий мореплаватель, там же, скорее всего, кончил свои дни и Лапу-Лапу. Уже не просто: два врага рядом увековечены в камне. Но это не все. Был еще один вождь на близлежащем острове Себу, по имени Хумабон, который принял христианство практически первым, за что и ему отводится почетное место в филиппинском «пантеоне». Хумабон, став Карлосом, попросил своего новоявленного союзника Магеллана помочь ему одолеть соперника, Лапу-Лапу; испанец согласился, был убит, Карлос, разочаровавшись в пришельцах, снова стал Хумабоном, напал на остатки экспедиции Магеллана, та поспешно и бесславно покинула архипелаг. Таков расклад в самом начале новой истории Филиппин, таковы взаимоотношения между главными действующими лицами: пришелец, его враг, его же ненадежный союзник.

Испанцы, движимые прежде всего стремлением возвестить язычникам «благую весть» и обратить весь мир к истинному Богу, вернулись через 45 лет, наименовали острова Филиппинами (в честь короля — тогда еще наследного принца — Филиппа II) и обосновались на архипелаге на 333 года — с 1565 по 1898.

Конец их владычеству положила антииспанская революция, вспыхнувшая в 1896 г. Два года спустя к филиппинцам вроде бы на помощь пришли американцы, в 1898 г. объявившие войну Испании, а придя — остались. Филиппинцы, по их собственным словам, из католического монастыря попали сразу в Голливуд, где в некотором смысле пребывают и до сих пор, хотя страна получила независимость еще в 1946 г. Но базы, но бизнес, но инвестиции, но культурная привязанность — все это до сих пор на Филиппинах. Вот и думают они: Америка — это бывшая метрополия? А в духовном смысле: можно ли сказать, что Испания ушла совсем, если главное ее наследие — католичество — пронизывает собой всю жизнь, в том числе и политическую (как увидит читатель в первом же рассказе о Филиппинах, включенном в предлагаемый сборник)?

Спрашивается: могли ли столь резкие перемены пройти безболезненно? Спрашивается также: что стало с «филиппинской душой» (если позволительно пользоваться этим понятием) на протяжении столь бурной истории? Вопросы эти не риторические, они не есть проявление бесплодных интеллигентских исканий. Всякий думающий филиппинец задается ими, всякий думающий филиппинец ищет ответа на них.

И один из самых страстных искателей, один из самых оригинальных мыслителей Филиппин — Ник (он же Никомедес) Хоакин. Человек с душой отменно филиппинской, с испанской фамилией и американизированным именем, он искренне предан до-испанском прошлому. Он глубоко предан и испанскому наследию — религиозности, благородству, барочному изяществу — и этим отличается от многих ура-патриотов, зовущих к отторжению испанских наслоений. Даже его псевдоним — Кихано де Манила (анаграмма фамилии: Хоакин — Кихано), заставляет вспомнить о Дон Кихоте, одно из имен которого — Алонсо Кихано Добрый.

Но он ругательски ругает американизированное настоящее (бывает, заодно и американцев), хотя есть и в нем самом, и в его творчестве глубокое уважение к американской культуре и к самим американцам. Он тоже прошел американскую выучку — вдумчивый читатель не преминет отметить, что Хоакин следует лучшим традициям американской журналистики: он старается объективно подать материал (иногда добросовестно преподносит две-три версии одного и того же происшествия); он заботится об увлекательности подачи материала, не- допуская монотонности, не чуждаясь и сенсационности; его повествование не обходится без того, что американцы называют personal touch — «характерные штрихи» (обратите внимание: о ком бы он ни писал, он обязательно укажет, кто во что был одет, кто что ел, приведет-несколько подробностей из родословной и т. п.). Словом, это хороший журналист, соблюдающий законы современной журналистики. Но Хоакин, помимо того, еще и крупнейший писатель своей страны (об этом, среди прочего, свидетельствует его «Избранное», изданное у нас в 1988 г. в престижной серии «Мастера современной прозы»).

Лучший рассказчик Филиппин, Хоакин родился в 1917 г. в Маниле, которую он страстно любит. Хотел стать священником, даже учился в католическом учебном заведении, примерно соответствующем нашей духовной семинарии, но променял сутану на перо; еще до войны успел заявить о себе, а после войны быстро выдвинулся в число лучших журналистов страны. Писал репортажи и эссе, пьесы и рассказы, стихи и романы. И везде добился успеха. У него острый взгляд, твердая рука, отточенное перо; он умеет задавать вопросы, умеет слушать ответы. Он много ездил, много видел, много размышлял, встречался со многими людьми. И обо всем этом он писал. Несколько его «рассказов о Филиппинах» включены в этот сборник. Первое и главное повествование — рассказ о четырех днях первого полнолуния года Тигра, то есть февраля 1986 г., когда безоружные филиппинцы встали против танков (если быть совсем точным, танков там не было, были так называемые «боевые машины пехоты» — тоже вещь грозная, на гусеницах) и вынудили президента Маркоса, двадцать лет правившего Филиппинами, покинуть страну. Хоакин — мистик, пусть не такой завзятый, как филиппинские спириты, из рядов которых вышли известные всему миру «хилеры», вероцели-тели, но все равно мистик, а потому идеально круглая луна, символика тигра, знаки и знамения — все это для него исполнено глубокого смысла.

В апреле 1987 г., через год с небольшим после «февральской революции», автору этих строк довелось объезжать с Хоакином улицы Манилы. Он показывал, где стояли «танки», где толпа опускалась на колени под дулами пулеметов, где молились и пели псалмы. Сам он находился «в центре событий» — на этот раз журналистский штамп как нельзя более уместен. Его свидетельство — это свидетельство очевидца и участника событий. И важна не только их канва (ее он воспроизводит необычайно скрупулезно), но и дух, объявший филиппинцев; Хоакин сам был исполнен этим духом, он его прочувствовал и передал нам.

Что бы мы с нашим материализмом ни говорили, для филиппинцев революция на Эпифанио де лос Сантос Авеню (она же поэтому «революция ЭДСА») была прежде всего религиозным подвигом. ЭДСА для них — это аутодафе, «акт веры» в самом прямом смысле слова. Монахини и монахи, священники и миряне с четками в руках, распевая религиозные гимны и псалмы, стояли против грубой и косной военной силы. И победили.

Рассказывают — автору самому приходилось слышать — множество чудесных историй. И как летчики, получившие приказ бомбить скопления людей, не могли этого сделать, будучи людьми верующими, ибо из стоявшей внизу толпы сложился «совершенный по форме крест», хотя сами герои уверяли потом, что вовсе не старались «стать крестом». И как «танкисты» (т. е. механики-водители), ведшие «танки» на коленопреклоненных людей, вдруг лишались способности двигать рычагами: «что-то мешало». Для Хоакина, да и для всех филиппинцев (кроме, разумеется, покойного Маркоса и его сторонников) такого рода истории и были подлинной Историей. Они видели в этом руку Божию, себя же воспринимали как Его орудие. Когда приходит такое осознание самих себя, народ трудно остановить. Как сказал Мандельштам, «Бог не устал, Бог шествует вперед, Исайя жив, и жив Иеремийя» — и именно таково было ощущение филиппинцев; они полагали, что с ними Бог и пророки.

Помимо этого сакрального, небесного плана был еще и профанный, земной. Он тоже нашел отражение на страницах повествования Хоакина о четырех днях в начале года Тигра, в первое его полнолуние. Скажем, «воины Христовы» обезобразили улицы города. Однако было тут и такое, о чем Хоакин не говорит, но о чем сказать все же нужно. Конечно, мятежные генералы торжественно вынесли статую Девы (потом Ее объявили Заступницей всех революционеров, а на том месте воздвигли храм). Дело, вне всякого сомнения, благочестивое. Но ведь можно сказать, что те же генералы укрылись за спинами мирных жителей. Конечно, иерархи католической церкви Филиппин призвали верующих выйти на улицы и защитить мятежных генералов. Но если бы открыли огонь, если бы гусеницы стали давить людей? Это ведь только задним числом можно хвалить церковников за смелость, вообще же не дело пастырей вести свою паству под пули, тем более в делах мирских. Кажется, нечто подобное сказал филиппинским клирикам и Ватикан, но победителей действительно не судят. И все же мнения могут быть разными.

Из опыта ЭДСА можно извлечь и другие уроки. Было продемонстрировано, сколь действенна кампания гражданского неповиновения. Собственно, этот опыт не нов, его использовал Ганди, а задолго до него — первые христиане. Но филиппинцев считали органически неспособными к такого рода самоограничениям, полагая, что из-за своего темперамента они предпочитают более решительные действия. ЭДСА — это и новая тактика решительной политической борьбы без пролития крови. Можно брать цитадель противника штурмом, а можно, показали филиппинцы, всем собраться совсем в другом месте, показав диктатору и его сторонникам, сколь они одиноки и беспомощны. Столкновения лоб в лоб удалось избежать, все ушли от Маркоса, и ему пришлось покинуть страну.

События четырех дней первой полной луны года Тигра породили неоправданную эйфорию. Некоторые иерархи католической церкви в стране прямо заявляли: произошло чудо, Бог непосредственно вмешался в дела филиппинские, и неспроста. Наши любимые Филиппины, говорили прелаты, есть единственная христианская страна в Азии, и, судя по всему, ей уготована великая миссия: утвердить христианство на всем Востоке. Иначе зачем бы Богу показывать столь явно свою заинтересованность в том, что происходит на Филиппинах? Появилось даже известное высокомерие, признаки превосходства.

Действительность отрезвила филиппинцев довольно быстро. Церковники скоро поняли, сколь опасно раздувать дух спеси и чванства. Коррупция и продажность, безработица и нищета никуда не исчезли, они и сегодня с филиппинцами, как были с. ними при испанцах, при американцах (справедливость требует отметить: в наименьшей степени, почему и сейчас еще существует движение за превращение Филиппин в американский штат), при независимости без Маркоса и при независимости с Маркосом. Мало того: военные, столь трогательно братавшиеся с народом, повадились устраивать военные заговоры по тому же рецепту и местом действия неизменно выбирают ЭДСА. При всякой новой попытке военного переворота на первых порах люди валом валили на Эпифанио де лос Сантос Авеню, полагая, что там творится история, и желая войти в нее — совсем как это было в начале года Тигра. А попадали под пули не знающих удержу солдат.

Сама ЭДСА поначалу называлась скромно: шоссе № 54. Его проложили американцы в 1945 г., чтобы провести военную технику. То была «эпоха Освобождения», как она именуется в филиппинской истории. Эпоха эта завершила войну на архипелаге. Начало ее было неудачным для американцев: вторгшиеся японские войска быстро заняли Манилу, а затем американцы капитулировали на полуострове Батаан — об этом и рассказывает Хоакин — и на острове Коррехидор. Сражение на Батаане — печальная страница истории тихоокеанской войны. Для Хоакина, как и для многих его соотечественников, война с японцами — прежде всего не филиппинская война. Американцам он не сочувствует; временами, пожалуй, даже злорадствует. Такое отношение к войне на Тихом океане характерно не только для филиппинцев: множество людей в Юго-Восточной Азии узрели в японцах избавителей от колониального гнета, множество политических деятелей националистического толка пошли в коллаборационисты, а после войны стали во главе национально-освободительных движений.

Они видели войну по-другому, и кто вправе осуждать их за это? Но все же не вредно напомнить, что не одни американцы оказались неподготовленными к войне, не одни американцы терпели поначалу унизительные поражения, не одним американцам были присущи бестолковщина и неразбериха первых дней войны…