Читаем Когда падают листья... онлайн бесплатно

Осень в этом году выдалась на диво теплой. Играл последними цветами игривый ветерок, ласково грело солнышко, а небо радовало глаз своей чистой непорочной голубизной, в которой лишь изредка проскальзывали седые перышки-облака, сиротами уплывающие к собратьям, на север. Птицы задерживались с перелетом в далекие южные страны, удивленно чирикая и потрескивая на ветках деревьев. Листья, вместо того, чтобы жухнуть и опадать, усердно принялись наливаться яркими, насыщенными красками, будто неизвестный художник в шутку прошелся широкой разноцветной кистью по хрупкому зеленому холсту, задумав дать жизнь всем самым немыслимым и неожиданным сочетаниям цветов.

Осень дышала и блаженно щурилась, как кошка на солнце, смешивая в палитре медовую акварель. Зеленый, серебристый, красный, желтый — лес; серый, коричневый, салатовый — дорога; синий, белый, голубой, прозрачно-хрустальный — небо, золотой — поле. Ведь если посмотреть внимательней, чем обычно, то это и есть жизнь: дорога, лес, поля да небо. Все дороги куда-то ведут, какими бы они ни были длинными, трудными или наоборот — короткими и счастливыми. Любой, даже самый большой лес где-нибудь уступит место полю. Но даже самое бескрайнее поле однажды соединится с небом, на горизонте. И лишь небо бесконечно! Оно прекрасно своей несокрушимой, терпкой красотой! В нем хочется раствориться, купаться, как в соленом море, и беспрерывно лететь, пока не сломаются крылья… Небо — самый опасный хищник, так думают люди. А на самом деле надо бояться Осени — той, что создала этот чарующий омут…

Хотя, если есть река, то почему бы не появиться русалкам?.. Ведь порой потерять себя оказывается не так страшно…

Конь, неспешно переставляющий золотисто-коричневые ноги, недовольно фыркнул: особенно наглый клещ укусил его в нос. Конь изнемогал. Ему хотелось, чтобы его расседлали, почистили и насыпали свежего овса… Конь искренне недоумевал, зачем хозяину пришлось тащиться в такую даль, да еще без должного отдыха.

Ездец, реагируя на недовольство животного машинально погладил его за правым ухом: ему были свойственны такие короткие и отрывистые ласки, и конь даже стал привыкать к ним, охотно подставляя голову под немного резкие движения грубой ладонью.

Черепица из обожженной глины на крыше постепенно сменилась на солому, в которой сразу же повадились делать серые бумажные коконы осы. Дома стали более приземистыми, светлыми и какими-то легкими. Как говорится: ближе к югу — меньше стен.

Любопытный лучик солнца, выбравшись на наезженный тракт из-за молодого кустика, озорно мазнул по лицу ездеца. Тот прищурился и, вынырнув из своих мыслей, уже осмысленно потрепал коня по холке.

— Потерпи еще пару побегов, Бронька. — вздохнул он (конь показал чудеса пластичности, повернув шею и скептически поглядев на хозяина: мол, молчал бы уж). — Скоро будем в веснице… Ай, проклятое солнце! И чего ему за тучами не сидится?

"Хоть бы одно облачко…" — с тоской думал он. — "Да чего уж там! Хотя бы половину…".

Ездецу, выходцу из северных земель, было жутко неуютно под палящими лучами стоящего в зените светила. Но кто озаботится мнением мерцернария на службе?.. Подписал контракт — изволь выполнять. Да даже если б и не подписывал: выбор-то не особо большой — либо на границу с Акиремой, либо снова на каторгу. А уж то, как ты будешь справляться, дело твое. Дали пять злотов, снабдили ржавым железом, торжественно вручили кучу трухлявого хлама, по какому-то недоразумению называющегося "формой" и отправили на границу — Родину защищать (мол, ты, сынок, избранный, должен отвоевать честь своей Отчизны).

"Было бы, — с тоской думал путник, — было бы, что отвоевывать".

Честно говоря, на Заросею с ее гниющей пышностью, "справедливой" кральской властью и крикливыми ярмарками ему было откровенно начхать с высокой званицы, и нанимался он лишь для того, чтобы хоть как-то сводить концы с концами — раньше. А сейчас — либо ты, либо тебя (ездец даже шею почесал — так явно ему привиделась пеньковая петля). Хотя, наверное, были и вещи, к которым и он не мог оставаться равнодушным. Особенного выводила из себя замаскированная, отдаленная на несколько сотен километров нищета: проезжая через очередную весницу он все больше и больше начинал чувствовать себя разряженным на Потеху гусем.

Веселые крики детей шумным ураганом ворвались в его мысли, заставляя поднять взгляд. Чумазые ребятишки, скинув одежду барахтались в грязной речушке. Их матери, стирающие неподалеку белье, грозно кричали на неразумных отпрысков: день Водославы остался далеко позади, и даже в такой мутной субстанции уже могли пошаливать ундины. Но дети, не чуя никакой опасности, продолжали бултыхаться в воде: тепло же!

Ездец завистливо вздохнул: он бы тоже не отказал себе в купании, но, дьябол побери всё и вся! Срочнику не положены такие изыски. Хотя, в другой раз путник плюнул бы на свое положение в придачу с косыми взглядами и устроил бы себе внеплановое плавание.

Конь, почуяв ухудшение настроя любимого хозяина, понуро фыркнул, обвел заросшее поле, простирающееся справа от тракта, унылым взглядом и побрел дальше. До ближайшей пограничной весницы оставалось не больше побега. Один побег. Всего побег. Еще целый побег…

Глаза заливал соленый пот, и ездец то и дело вытирал его рукой, на которой бегающий взгляд случайного зеваки смог бы заметить странный кожаный наладонник, крепившийся к кисти.

К сожалению, из-за ненавистной жары и просто плохого настроения, путник совершенно не обращал внимания ни на окружающие его красоты, бережно показываемые ему природой; ни даже на стреляющих глазками молодых барышень с корзинками клюквы, полностью погрузившись в свои мысли. Мысли эти, к слову говоря, радовали своей непроглядной тоскливостью и сгущающимся мраком.

— Ночь — день,

Бабочки крылья…

Звонкий голосок выводил незамысловатую мелодию.

Ездец повертел головой в поисках источника миловидной песенки, без зазрения совести прервавшего его размышления, но, судя по всему, голос раздавался прямо из леса.

Разумеется, дело обычное, когда в лесу кто-то поет, но отчего-то показалось путнику, что если он не направит коня прямо сейчас в лес, то случится что-то непоправимое. Руки, будто и не по воле хозяина, сами тронули поводья и направили коня по едва заметной тропе, давно уже заросшей травой и полевыми цветами.

— И что там такое творится? — себе под нос пробормотал Дарен.

Честно говоря, коню было абсолютно все равно, что творится в лесу. И лишь одно обстоятельство очень его огорчало: ездец не дал обгрызть так приглянувшийся ему кустик. Броний, снова извернувшись, флегматично покосился на хозяина: мол, оно тебе надо, а? Но путник был непреклонен.

— Это что же, ты мне предлагаешь еще и уговаривать тебя? — ездец приподнял брови. — Слушай, лошадка, это уже ни в какие ворота не лезет!

Конь обиженно застриг ушами: "Какая я тебе лошадка, двуногий?", но подчинился, хоть и без большой охоты.

На небольшой поляне, прижавшись к дереву стояла девчушка-подросток лет пятнадцати от роду, и громко напевала простой мотив. Короткие золотистые волосы растрепались, веснушчатое лицо с яркими голубыми глазами девочка подняла к безоблачному небу.

— Эй! — ездец окликнул ее. — Ты не заблудилась?

Девочка повернула к нему голову и пошевелила рукой, на которой сидело несколько разноцветных бабочек, немного дурных от осеннего тепла. Насекомые деловито прохаживались вдоль кистей рук, важно помахивая крыльями, забавно тыкали хоботками в веревку…

— Дьябол в корзине. — мрачно пробормотал путник, спешиваясь. — Что здесь произошло?

— У тебя есть имя? — вместо ответа ребенок весело улыбнулся: девочку будто и вовсе не волновало то, что она привязана к дереву.

Мерцернарий приподнял одну бровь, перерезая кинжалом веревки, стягивающие детские запястья. Бабочки, спугнутые им, встревожено вспорхнули и закружились над головой девочки.

— Естественно, у меня есть имя. — он присел перед ней на корточки. — У каждого есть имя. Меня зовут Дарен, а тебя?

— Дарен-подарен! — рассмеялась девочка и, не придав значения вопросу путника, продолжила: — А ты любишь бабочек, Дарен?

— Бабочек? — он посмотрел на разноцветные лепестки-крылья: раньше войник никогда не задумывался об этом. — Наверное, нет. Они — символ непостоянства…

— Верно. — блеснула голубыми глазами девочка. — Но они всегда приносят с собой на крыльях лето, легкой серебристой пыльцой покрывая мир. Если все бабочки умрут… — она сжала кулачок, а потом медленно разжала пальцы: на ладони лежал мертвый махаон. — То лето никогда не наступит, но… — бабочка зашевелила усиками, и путник с удивлением проследил за тем, как она, описав круг над головой ребенка, села ему на плечо. — Пока над миром летают бабочки, лето не закончится.

Он кривовато улыбнулся — видно, с непривычки. Странный ребенок… Хотя, ребенком девочку назвать было трудно. Она была небольшого роста — едва Дарену до середины груди доставала, — угловатая, тощая, как заморыш, и не видно еще тех частей тела, что отделяют девочку от девушки… Не это главное. Ее взгляд — вот что заставило Дара отмерить ей чуть больше лет, чем на сколько она выглядела.

Он склонил голову набок:

— Откуда такие мысли?

— Мысли? А откуда берутся все мысли?

Путник немного смутился и, не желая вызывать своими ответами еще больше вопросов, решительно поднялся на ноги, но внезапно нахмурился:

— Дом-то у тебя есть, чудо заморское?

— Не знаю. — девчушка пожала маленькими плечиками. — Смотря, что ты считаешь домом…

— Ну, хорошо. — он начинал сердиться: пустая болтовня всегда раздражала его. — Я тебя отвезу в ближайшее селение, а там уж пусть весничане разбираются.

Девочка не высказала никаких возражений, и Дарен решительно подсадил ребенка на Броньку и лихо запрыгнул сзади. Конь, меланхолично жующий траву, недовольно поводил боками, пытаясь избавиться от лишней ноши, но ездец был непреклонен.

— Броня, давай, милый. Переставляй ножки.

Если бы конь был человеком, то глубоко бы вздохнул и послал бы назойливого хозяина на дьяболовы пашни. Но он был всего лишь конем, а потому ограничился мрачным пофыркиванием и пошел дальше, выходя обратно на тракт.

Девочка мгновенно ухватила его за гриву и усердно стала заплетать ее в косички. И чем дальше, тем больше Бронино сердце стало оттаивать: ему нравился эдакий нестандартный массаж. Конь даже стал похрюкивать от удовольствия (ездец уже не раз удивлялся вслух: мол, лошадь, а хрюкает, как свин), а затем и вовсе коварно замедлил шаг, дабы продлить приятные ощущения. Дарен снова задумался о нелегкой судьбе, а потому не заметил мести любимой животинки.

Черные волосы чуть выше плеч давно засалились и упорно (дьябол бы их побрал!) лезли в глаза, игнорируя кожаный ремешок на лбу, перетягивающий их. Мерцернарий уже больше пяти оборотов пробыл в седле, и это не могло не сказываться на его как внешнем, так и внутреннем состоянии. Волчья срочность! Ездец был уверен, что новый инцидент на границе Заросского кральства и Акиремского княжества был вызван очередным пьяным дебошем пограничных войск одной из сторон, в результате которого кто-то оказался в простреливаемой зоне и… В общем, как всегда, да только последствия оказались тяжелее, чем раньше. В результате спланированной (инсценированной, случайной) перестрелки погиб кварт-велитель, приходившийся дальним родственником самому князю Акиремы. Правящие верхи раздули скандал до полного безобразия и объявили его политическим со всеми вытекающими оттуда последствиями. Стрелявший в несчастного пьяного кварт-велителя был сделан личным врагом его Светлости и приговорен к казни. Акирема потребовала выдачи государственного преступника, но Заросея, осенив себя Оаровым знамением, отказалась брать на душу грех… Моя хата с краю — ничего не знаю. Но, пока бедолагу не нашли, на границе царила такая напряженность, что впору было искриться воздуху. А царственное дурачье отворачивало носы от мирных переговоров, не замечая скопления черни над их головами: давно точившее на Зоросею с Акиремой зуб Обьединение Трех уже потирало потненькие ладошки в предвкушении нападения и последующего за ним сладкого куска…

При других обстоятельствах Дарен бы непременно отказался, и не просто отказался, а рассмеялся бы в лицо тому, кто осмелился предложить ему такое провальное дело. Но, увы! Обстоятельства сложились так, как сложились, а исправить их было под силу лишь Оару и путник сильно сомневался в том, что бог снизойдет до решения мелких дрязг смертных.

Оказаться в Здронне никому не улыбалось. Им пугали мелких воришек, преступники готовы были перерезать себе глотку — лишь бы туда не попадать. Здронн было за что ненавидеть и бояться.