Читаем Не царская дочь онлайн бесплатно

Главная героиня моей книги, от лица которой ведется повествование, на первый взгляд — состоявшаяся женщина, добившаяся определенного жизненного статуса.

Она подходит к тому возрастному рубежу, за которым принято подводить первые — промежуточные — итоги. Осмысливая их, она приходит к выводу, что всё сложилось не так, как представлялось в юности. Хотелось одного, а получилось — совсем другое. Почему?

В поисках ответа на этот вопрос она проникает в тайны своей родословной, и фигуры предков, преимущественно — по женской линии, вдруг начинают «проступать», «проявляться» на карте её судьбы. Хорошо это или плохо? Что они передали ей? Какой «билет» вручили? Тот ли «багаж» запаковали, с которым можно уверенно шествовать по жизненной дороге? И вообще — нужен ли ей этот «багаж»? Не заключает ли он в себе некую заданность, предопределенность, фатальность? Насколько он — необходим, и насколько — опасен? Где граница между родом — сильным, прочно укорененным деревом, и отдельной личностью — ответвившейся от этого мощного ствола? Обречена ли героиня книги на то, чтобы быть марионеткой в руках своего прошлого — прошлых поколений, прошлого социального строя, прошлых понятий и «преданий старины глубокой», или она — полностью свободна в выборе и не связана родовыми путами?

Книга повествует об опыте ее знакомства с самой собой. Из чего она «слеплена»? Что составляет её сущность? Как это влияет на её жизнь, здоровье, волю, желания, вкусы и пристрастия, поведение, мысли и чувства? Хорошо ли ей от такого положения вещей? Можно ли его изменить? И нужно ли?

С уважением — автор.

Как часто, «вживаясь» в роли своих «сильных» предков, мы испытываем настоящее удовлетворение! Мы сразу понимаем, откуда в нас весь этот жизненный, энергетический «кураж»! Эсэрки, поборницы справедливости, карательницы, смелые амазонки, презирающие всякие «нюни» и «сопли» — это ли не гордость для меня, тоже умеющей так красиво и лихо нестись по жизни на быстроногом ахалтекинце?

Моя прабабка была левой эсэркой и умерла на каторге. Об этом факте своей родословной я узнала как раз тогда, когда больше всего на свете жаждала понять причины той каторги, в которую к тому времени превратилась моя жизнь. Стоя на дымящихся руинах своего жизненного пространства и недоуменно оглядывая содеянное, я вдруг осознала, что оно мне не совсем нравится. И тогда возникло желание сопоставить некоторые исторические параллели, проанализировать их. Попытаться понять — из чего же, из чего же, из чего же сделаны «девчонки» нашего рода (да и нашего времени)? Ведь именно этот «материал» был использован для «делания» меня самой.

В ходе обретения идентичности возник еще более острый, чем «кто же я на самом деле такая?», вопрос: «что со всем этим делать?» Ответ, найденный — не скрою! — в слезах и муках, сложился примерно такой: со всем этим надо просто жить. Не оригинально? И слава Богу! Ничего не меняет? А вот тут не соглашусь. Правда, в отличие от иллюзии, всегда что-то меняет. Самое главное, сущностное, стержневое. «Знал бы — соломки подстелил» — как раз про это. Знала бы, к каким чудачествам имею склонность, не свернула бы на ту улицу, где ищут приключений такие же чудаки. А, может быть, и свернула бы — но уже сознательно. Честный выбор — он ведь дорогого стоит!

И — еще важное, что пришло: по-настоящему значима только Личность и внутренняя тайна, присущая ей, а не та мишура, та аббревиатура, под которой она выступает. Моя прабабка начертала на своем знамени «эСэР», ее потомки гордились тем, что их родина — «эСэСэСэР», но по жизни и то, и другое оказалось «левым». К нашей внутренней, глубинной сущности политика имеет ну разве что очень косвенное отношение. Как фон, как пейзаж, в интерьере которого разворачивается действо. Если бы можно было убрать одну декорацию, свернув ее, предположим, в рулон, как свертывают обои, и развернуть, раскинуть другую — разве изменилось бы при этом содержание души человеческой? Разве меньше стало бы страданий, метаний, горестей и радостей, сомнений и внутренней борьбы? Разве перестал бы человек мучиться, бояться, любить, умирать? Нет, и еще раз нет!

Другой разговор, что можно некоторые сомнения разрешать более мирным путем, а некоторые страдания — значительно ослабить. Как говорится, обойтись без «уголовщины», без тех кровавых жертв и тотальных разрушений, которые я наблюдаю сплошь и рядом на примерах собственной жизни и жизни моих подруг.

В большинстве своем все мы — с несчастливой женской судьбой. Одна — без всяких на то четких мотиваций — уклоняется от объятий. Другая — обнимает, но, как правило, до смерти. Третья — не знает, кого обнимать. Четвертая — знает, кого, но не знает, как. Пятая — ищет объятий, но не находит. Шестая — находит, но всегда не то, что искала…

Мы увлекаемся внешними смыслами, отдаляясь от себя, от своего внутреннего, настоящего «я», которое лишь частично определяется происхождением и воспитанием. В каждом из нас есть нечто большее, некая глубина, о существовании которой мы точно знаем. И мы всю жизнь тоскуем по этой глубине, не умея нащупать путей, к ней ведущих.

А ведь порой достаточно просто отойти от мысленных стереотипов. Например, осознать, что мы — не только дети своих родителей, своей страны, своего времени. Мы — не только «хорошие матери», «верные подруги», «добрые соседи», «грамотные специалисты своего дела», «порядочные люди», «наследники славной династии», «преданные партийцы». Каждая из нас (я говорю о женщинах, но в равной степени это может быть отнесено и к мужской половине человечества) воплощает в себе, как минимум, две ипостаси: «и тех, от кого ответвилась, и тех, кому ветви дала». А как максимум — множество субличностей, определенное содержание и сочетание которых и составляет нашу неповторимость. Нашу уникальную, ни на чью не похожую, жизненную историю. До какого-то момента она может совпадать (по отдельным параметрам!) с так называемыми «общечеловеческими», или «родовыми», или «партийными» ценностями, но по мере взросления — как при разрывании пуповины, которое происходит неизбежно, иначе не была бы возможной сама жизнь! — история становится все более обособленной. И только находясь в этом обособленном состоянии, я бы сказала — самостоянии, человек обретает себя. И тогда он готов к отношениям — и со своим прошлым, и с настоящим, и с будущим. Причем, независимо от того, царского он рода или произошел от кого попроще, богат или не очень, в браке или одинок, красив или обыкновенен, талантлив или бездарен. В противном же случае он обречен на то, чтобы быть марионеткой в руках прошлого: прошлых поколений, прошлого социального строя, прошлых понятий и «преданий старины глубокой», собственного прошлого, наконец. Все это полезно знать, но, как говорил апостол, ничему нельзя позволять обладать нами.

А знание всегда означает приближение. Контакт. Знакомство. В данном контексте — знакомство с самим собой. Из чего я «слеплен»? Что составляет мою сущность? Как это влияет на мою жизнь, мое здоровье, мою волю, мои желания, мои вкусы и пристрастия, мое поведение, мои мысли и чувства? Хорошо ли мне от такого положения вещей? Можно ли его изменить? И нужно ли?

Вопросов здесь — бесчисленное множество. Ответы же у каждого свои.

Мои — в этой книге.

О том, что я должна ее написать (а, может быть, и не ее одну!), я знала всегда. Нет, конечно, я не имею в виду свои ранние годы — они протекали в счастливом неведении собственного писательского предназначения. Главным моим деланием в то время было исследование пространства, в которое меня вытолкнуло безжалостное материнское лоно.

И первые же наблюдения, сделанные мною в возрасте примерно трех лет (время проявления начальных сознательных умозаключений), ничего особо радостного об этом пространстве мне не поведали.

Так, я узнала, что в мягкой, изумрудно-зеленой траве, выстилающей обе стороны маленького переулка моего детства с таким же названием — Зеленый, могут скрываться большие ржавые гвозди, куски битого стекла, острые камни, обглоданные собаками говяжьи кости и другие невидимые глазом «сюрпризы», столкновение с которыми неизменно приводило меня, любящую носиться босиком и с оголенным торсом, в кабинет хирурга. Там я истошно вопила, вырываясь из цепких рук в бледных резиновых перчатках, этих ненавистных рук с зажатыми в них скальпелями, пинцетами или специальными ножницами с закругленными концами. Но силы были, как правило, не равны: скручивать и держать меня злобному хирургу помогала…мама. Или папа. Кто-то из них двоих, родимых. С заломленными назад руками я, конечно, не могла уже сопротивляться эффективно, по-настоящему, но, что интересно, никогда не сдавалась. Никогда! Уже на последнем издыхании криком своим я оглашала всю двухэтажную поликлинику номер один, к которой была приписана по месту жительства, и гордо позволяла экзекутору обработать рану на моем колене. Или — зашить шрам на лбу. Или — вскрыть гнойник. После чего, посмеиваясь — здесь что, и вправду подумали, что я чего-то боюсь?! — столь же гордо покидала противно пахнущий, сверкающий мерзкой, противоестественной чистотой кабинет.

Урок? Пожалуйста! Не доверяй безоглядно зовуще-манящей изумрудности, а, решившись сделать шаг, не поленись проверить то пространство, куда ступаешь. Еще один урок? Легко! Родители — не защитники, а первые предатели и проводники врага в собственный стан.

Так же я узнала, что если в чашку с компотом, выпиваемую за полдником на детсадовской веранде, упадет червяк — а их было множество в мелких зеленых яблоках, гроздьями облепивших тяжелые ветки старого плодоносящего дерева на садовом участке — то вытащить этого омерзительного «гостя» будет некому. Древняя, с согбенной спиной, в белом халате с оттопыренными карманами (надо же было куда-то класть большущую пачку «Беломора» и спички, таскаемые за собой по многолетней привычке к курению во всех мыслимых и немыслимых местах) старушка-воспитательница Клавдия Гавриловна не могла, в силу своей ветхости, удержать в маленькой головке с седенькими букольками проблемы тридцати человек, и поэтому потихоньку тянула свою «беломорину», прикорнув на отдаленном низком пенечке под жасминовым кустом. А нянька Матвеевна, громоподобная бабища с широким рябым лицом и столь же широкими бедрами, обтянутыми не таким белым, как у Клавдии Гавриловны, но все же светлым халатом, подпоясанным на крестьянский манер скрученным кушаком, вообще не видела в детях отдельных человеческих единиц, считая их по головам и окидывая своим орлиным взором сразу весь шевелящийся и галдящий «планктон». Так что ни на какую помощь рассчитывать не приходилось. Я орала, глядя на извивающегося в компоте червяка, отталкивала чашку, которая тут же опрокидывалась, заливая своим содержимым разложенные на блюдцах жирные, рассыпчатые светло-кремовые печенья с изюмом, получала легкую затрещину от Матвеевны и в результате оставалась без любимого лакомства. Урок? Потребляя что-то, будь осторожен. Еще урок? Да тот же самый: надейся только на себя, ибо никто из взрослых никогда тебе не поможет, а еще и наподдадут.

Узнала я и то, что если даже очень-преочень, буквально на коленях, умолять родителей взять на воспитание (или хотя бы на несколько дней просто приютить!) несчастного, дрожащего в громадной картонной коробке из соседнего гастронома крохотного щенка, то эффект неизменно будет оказываться нулевым. Да и не только со щенком. Любая просьба повлечет за собой мгновенный, чуть ли не автоматический, ответ: нет! нельзя! не разрешается! не сметь! не ходить! не брать! не приближаться! не приводить в дом! не раздавать кому попало! не трогать без спроса! не надевать! не обувать! не трепать нервы! не дышать! не быть! не жить!

Мазурики-родители! Граждане дорогие! (Это — я кричу им в прошлое). Да разве ж можно так?! Ну почему вы не евреи мне достались? Если б вы были евреями, вы бы обращались со мной по-другому. Ведь чем отличается еврейская мать от русской? Тем, что она превозносит до небес несуществующие достоинства своего чада, тогда как русская — преуменьшает, а порой и буквально втаптывает в грязь таланты и дарования, которыми ее ребенок действительно обладает.

Но — к нашим баранам. Родители мне достались такие, какие достались. Равно как и все остальное, что меня окружало. Поэтому, утерев слезы и сопли рукавом выцветшего полосатого (как у всех зэков!) детсадовского платья, пришлось учиться жить в заданных параметрах.

Как-то раз подруга поделилась со мной кошмарным эпизодом из своей текущей жизни.

Ее муж, проснувшись ночью и оторвав свою всклокоченную голову от подушки, глянул на жену, едва различимую во тьме, и в ужасе крикнул:

— Кто ты??!

Уж не знаю, чем все это закончилось, но мне почему-то стало жаль человека, прожившего с женщиной 15 лет, родившего с ней двух детей, который, однажды ночью запутавшись в сетях своих внутренних противоречий, вдруг захотел немедленно прояснить суть происходящего.

И вот что интересно: после рассказа подруги («Представляешь, какая мразь? Видно, с кем-то меня перепутал!») я вдруг поняла, что такие вопросы не просто можно, но даже необходимо задавать, и чем раньше, тем лучше.

Именно поэтому я тоже решила актуализировать в своем жизненном контексте эту тему. Только слегка изменила направленность: задала этот вопрос самой себе. Тем более, что моя собственная — весьма неопределенная! — личностная, профессиональная, но, прежде всего, половая идентичность давно вызывала во мне смутную тревогу.

Нет-нет, лесбийскими наклонностями я никогда не отличалась. Такая постановка вопроса мне просто не интересна. Когда-то давно я знала одну «тетю Петю» (так называли ее окружающие), приятную и неглупую молодую женщину, которая любила только себе подобных. Выходя на перекуры с сотрудниками мужского пола, она на полном серьезе и в полном соответствии со своим статусом обсуждала женские достоинства и недостатки:

— Представляешь, — жаловалась она кому-нибудь из собеседников, — я ей и косметику импортную доставала, и шмотки покупала втридорога, и жратву всегда самую лучшую домой приносила, а она все равно меня бросила. Не хочу, говорит, с тобой жить, что-то не то между нами происходит… Я сначала оправдывалась, пыталась критично к себе подойти, а потом поняла: да не любит она меня просто-напросто, сука позорная!