Читаем Голубые шинели онлайн бесплатно

Я ехал в купейном вагоне по той самой дороге, где каждую остановку я знал с детства, знал каждый телеграфный столб, каждую канаву — и вот теперь, спустя всего лишь несколько лет, я возвращался в родные края под чужим именем и в новом обличье, хотя, может быть, этого и не надо было делать… За окном мелькали бесконечные зеленые заросли сосен, пихт и берез. Не верилось, что после долгих странствий и мытарств я вновь вижу этот дорогой моему сердцу пейзаж. Неужели это моя земля, неужели именно из этих глухих таежных мест я когда-то отправился покорять мир…

Поезд неожиданно замедлил ход, лесной массив поредел, начали появляться маленькие кособокие домики — и наконец появился перрон, поезд дернулся и встал. На здании обшарпанного вокзала я прочитал название «ТОБОЛЬСК» — и память мгновенно унесла меня в мое далекое детство.

Это было в самом начале восьмидесятых годов Я, тогда еще пятнадцатилетний мальчишка, часто с друзьями на электричке зайцем ездил из своей деревни в Тобольск. Этот маленький городок казался нам настоящей столицей, здесь мы гуляли, покупая в киосках лимонад и вкусные сочники — такие специальные пирожки с творогом, которые — как мне тогда казалось — делали только в Тобольске, и еще мы разглядывали местных девчонок, казавшихся нам писанными красавицами.

В нашей деревне девчонок почти и не было совсем. Да и откуда, вся деревня-то тридцать дворов. И рождались у нас там почему-то почти что одни пацаны. Все особи женского пола были либо шибко младше, либо много старше. Вот в Тобольске мы и пялились на девчонок-одногодок, а те, проживая в таких же покосившихся избушках, как и мы, почему-то еще задирали нос обзывали нас дураками из Черной Грязи.

Черная Грязь — это моя деревушка, которой-то и на карте нигде не найти.

И вот однажды прошел слух, что должен приехать агитпоезд ЦК ВЛКСМ из Москвы и на нем к нам в Тобольск будто бы прибывает настоящий вокально-инструментальный ансамбль, а с ним еще какой-то фокусник, ну и, конечно, какие-то там лекторы с ненужными нам лекциями, а в одном из вагонов этого поезда якобы устроен специальный музей голограмм — и его, по слухам, можно будет посетить всем, даже и пацанам из Черной Грязи.

Такой поезд в наш стольный град Тобольск приходил раз в три года — и для нас это было событием просто-таки вселенского масштаба Думаю, если бы к нам тогда приехал сам «БОННИ-М» живьем — мы и то не могли бы радоваться больше.

И поезд с загадочным музеем голограмм действительно приехал. Помню как в первый же день на платформе собрался почти весь город. После торжественного приветствия москвичей повезли в местный ДОМ КУЛЬТУРЫ, где они сначала читали лекции, а потом устроили бесплатный концерт для всех желающих, а потом тут же, в фойе этого Дома Культуры, был устроен настоящий банкет, на котором и гости и встречающие их жители Тобольска упились совершенно одинаково.

В составе агитбригады приехала одна такая симпатичная девчоночка. У нее была умопомрачительная, как нам всем тогда показалось, фигура: очень узкие плечи, осиная талия и огромные широкие бедра. Я сегодняшний, повидавший жизнь и женщин, наверное и не взглянул бы на нее — эту коротконогую и низкозадую дурнушку, но тогда она была для меня принцессой — да еще и девушкой из Москвы.

Думаю, ей было года на два больше чем мне, и она была лидером какой-то там столичной комсомольской организации, а к нам в глухой Тобольск ее прислали обмениваться передовым опытом. Я пялился на нее весь вечер, а потом, выпив для храбрости стакан, подошел к ней и спросил срывающимся басистым голосом:

— Тебя как зовут?

Она игриво посмотрела на меня и, не отводя взгляда, вызывающе сказала:

— Тамара.

— Покурить хочешь? — галантно предложил я. Я просто хотел с ней выйти на воздух, отделиться ото всех, может быть даже поболтать о чем-то, но не знал, чтобы ей такое предложить. Сигарета из мятой пачки «ТУ» показалась мне тогда самым лучшим предлогом.

Удивительно, но она с радостью кивнула головой, и мы оба вышли на воздух.

Была осень, листва уже опадала и стелилась под ноги шуршащим разноцветным ковром, ветер дул пронизывающий и холодный. Мы стояли, глядя на звездное небо и потягивая мои сигареты. Как я был счастлив, что они у меня оказались с собой! Тамарка долго молчала, молчал и я, не зная как завязать беседу со столичной гостьей. Очень скоро от холода она начала стучать зубами.

— На, накинь мой пиджак, — сказал я, снимая свой школьный мятый пиджачок и протягивая ей. Она благодарно укуталась в него, прислонившись ко мне плечом.

— А теперь ты сам замерзнешь, — вдруг как-то очень нежно сказала она.

— Да ладно, я же мужик.

— Слушай, а пойдем ко мне, чаю попьем, — вдруг предложила Тамарка, — а хочешь, я тебе музей голограмм покажу.

— А можно? — я не верил своей удаче.

— Конечно можно, — засмеялась она, за руку увлекая меня к поезду.

В тот момент я забыл обо всем — и о том, что мои друзья остались в клубе и не знают куда я делся. И о том, что уже надвигается ночь, а надо бы еще добраться до деревни, а то мамка будет волноваться. Я шел в музей голограмм с роскошной московской шмарой — о чем еще можно было мечтать.

Тамарка провела меня в какой-то длинный вагон, с трудом отыскав выключатель зажгла свет — и я увидел какие-то очень маленькие прозрачные стеклянные коробочки с плавающими там фигурками.

— Ну гляди, — сказала скучным голосом Тамарка.

— Это че? — ошалел я.

— Да голограммы эти.

— Как, вот такие дурацкие коробочки и есть голограммы? — я был совершенно разочарован. Само слово «голограмма» казалось мне таким прекрасным и таинственным, а тут вдруг — нате вам — какие-то коробочки, что-то очень примитивное и скучное.

Тамарка рассмеялась:

— Конечно, дурь какая-то, я и сама не знаю, зачем они это в вагоне возят, да еще всем показывают, ну не расстраивайся, у меня еще есть чего тебе показать, пошли в купе.

Она утащила меня к себе в купе, где было как-то очень по-жилому уютно.

— Понимаешь, мы уже месяц ездим по всей стране — вот в этом поезде, можно сказать, и живем. Тоска страшная, — рассказывала Тамарка, возясь с кипятильником, а затем разливая чай по чашкам, — ну, а тут — смотрю — парень такой симпатичный стоит, а ты меня и покурить еще пригласил, ну я и обрадовалась — хоть поболтать с кем-то, кроме моих вечно пьяных комсомольцев…

Она еще долго чего-то говорила, и я был очень рад этому обстоятельству — сам я не мог вымолвить ни слова. Я только смотрел на нее во все глаза, как на какое-то невиданное чудо, и чувствовал, что от ее близости, от ее нежного девичьего запаха со мной происходит нечто диковинное. Мой член начал подниматься и стоял, как вкопанный, стесняя мои движения, не давая мне ни на чем сосредоточиться, кроме этого странного и балдежного ощущения собственного стоящего члена. Я просто не знал что мне делать, если она заметит это мое безобразие в штанах. Можно представить, как она возмутится. Что мне делать — я действительно не знал, у меня еще никогда не было женщины.

И вдруг Тамарка посмотрела на мою ширинку все понимающим взглядом.

— Ой господи, — сказал она, — ну чего ты ждешь-то, я уже вся я замучилась, ну иди же ко мне, — и она первая прижалась ко мне своим горячим девичьим телом, впрессовывая свои губы в мой пересохший рот.

Я и не целовался ведь никогда до нее с девчонками.

После того, как ее первая попытка поцеловать меня окончилась неудачей, она с изумлением отстранилась и спросила:

— Ты что — не целовался никогда, что ли?.

Я отрицательно помотал головой:

— Никогда.

— И что, с девчонкой никогда этого, ну, по-настоящему, ничего не делал?

Я опять помотал головой, не в силах произнести ни слова. Мой член уже распух настолько, что казался мне больше меня самого, казалось — он доставал уже мне до носа.

— Ну, что ж, — заявила Тамарка. — придется лишить тебя невинности, — и она умелыми руками расстегнула мою ширинку и погладила руками мой набухший затвердевший член.

— Да какой он у тебя огромный — я таких не видела! — восхитилась она. — Ну, не бойся, ты просто сиди и балдей — я сама все сделаю, — с этими словами она опустилась на колени между моих ног и принялась облизывать мой нервно пульсирующий и раскаленный как огонь орган, проводя язычком по всей его длине, заглатывая его своими мягкими губками, а я сидел и не понимал, что же это со мной такое происходит, не знал хорошо это или плохо, просто чувствовал какую-то неведомую раньше истому и блаженство.

— Подожди, не торопись, — приговаривала Тамарка, — и вот она уже подняла свою юбочку, сама стянула с себя трусики и вдруг уселась на меня сверху, и я почувствовал как мой набухший член погрузился во что-то нежно сладкое и влажное, не выдержав напряжения я дернулся несколько раз и почувствовал, как горячая струя исторглась из моего тела.

— Ну как, миленький, понравилось? — щебетала Тамарка, поглаживая меня ладошкой по щеке.

И вдруг она мне стала так омерзительна — эта чужая московская девчонка, которая трогала своими руками нечто только мое, нечто такое интимное, — я с брезгливостью вскочил и, оттолкнув ее от себя, выбежал из вагона, почему-то крикнув уже с улицы: «Спасибо!» Ответом мне был только ее заливистый хохот.

Да, именно здесь, в Тобольске меня лишила невинности распутная московская комсомолка. Сколько раз потом вспоминал о ней, сколько раз благодарил ее в мыслях, думаю, если где-то и когда-то она согрешила — то ей много зачтется богом за то, что она сделала для меня, ее дар был поистине бесценным. С ней я впервые узнал что такое женщина.

Потом я целую неделю во всех подробностях расписывал своим дружкам это чудесное приключение и с тех пор стал в их глазах непревзойденным секс-кумиром, специалистом по женщинам.

Эта шальная Тамарка разбудила во мне, а заодно — сама того не ведая — и в моих дружках-одногодках самую настоящую похоть, и вот уже всех баб нашей Черной Грязи мы стали рассматривать с точки зрения — можно ли у них урвать кусочек наслаждения или нет.

По вечерам мы собирались на завалинке покурить и обменивались всеми последними новостями. Однажды Петька, мой сосед, заявил что он слышал от дяди Паши тракториста, будто бы Нинка-молочница никому не отказывает — всем мужикам дает.

— Ну и что? — изумился Василий, самый правильный из нас, — подумаешь, кому ее молоко нужно то.

— Какое молоко? — не понял Петька.

— Ну то, которое она дает, — на полном серьезе ответил Василий, — у моей мамки и своя корова доится, на что нам Нинкино молоко!

— Дурья ты башка, она трахать себя дает, понял ты, а он — молоко!

Вся наша компания на завалинке залилась дружным ребячьим жеребцовым хохотом.

— Да ну, — восхитился я, — не может быть.

— Да точно говорю, — подтвердил свою информацию Петька, — говорят, она и пацанам не отказывает.

— А может — попробовать? — спросил я.

Так просто спросил, из озорства. Ну а чего б не покуражиться на завалинке. Но тут все с вниманием посмотрели на меня:

— Ребят, а правда, может она и Тимке даст, он же у нас сексуальный гигант? — задался вопросом Василий.

— А че, — сказал я, — надо попробовать. Как говорил Поручик Ржевский — можно, конечно, и по морде получить, а можно и впендюрить.

Ребята опять заржали. Для чистоты эксперимента было решено что я пойду к Нинке вдвоем с Петькой — он будет как бы свидетелем, что все состоялось, а не то чтобы просто так я натрепал.

В тот же вечер мы с Петькой, вырядившись в чистые рубахи, отправились к Нинке. Я первым постучал в ее потрескавшуюся деревянную дверь.

Нинка открыла сразу, не спрашивая — кто. Увидев нас, радостно охнула.

— Кого я вижу, какие гости! За чем пожаловали, мальчики? — улыбчиво спросила она, как-то зацеписто спросила. С подвохом.

Мы с Петькой переглянулись. Как было сказать — мы пришли вот трахнуть вас, тетя Нина.

Пауза тянулась, а Нинка все стояла, опершись одной рукой о косяк, и усмехалась. Ей тогда не было еще тридцати, она уже не была хрупкой девочкой, но еще и не стала жирной расплывшейся бабой. Все у нее было на месте: сдобные мягкие груди, о которых мы, пацаны, между собой говорили: «Во у Нинки шары!», крутые, зовущие бедра, небольшой мягкий животик. Пахло от нее не потом, как от других теток из нашей деревни, а какими-то незнакомыми духами. Кажется это были модные тогда духи «Не может быть» или наоборот «Быть может», польские, кажется, духи в длинных таких флакончиках, стоили они два рубля 20 копеек, и все наши бабы убивались по ним, доставали их по великому блату у местной продавщицы. И душились из этого флакончика только по праздникам. А эта — поди ж ты — небось, каждый день душится.

Мы все так стояли и молча нюхали ее запахи, а она отступила от порога и сказала:

— Да ладно уж, заходите, в хате поговорим.

Нинка стала нашей с Петькой любовницей в тот же вечер. Она ласкала нас обоих, и мы оба отдавали ей все, что могли — весь свой юношеский пыл, всю свою молодую силу. Мы пропадали у Нинки по ночам целую зиму, и о нас уже судила-рядила вся деревня — ведь ничего же не скроешь в деревне на тридцать дворов, но моя мать молчала. Ни разу не сказала мне ни одного осуждающего слова. Мне даже казалось, что она втайне от всех была рада, что вот и у ее сыночка появилась наконец-то баба.

А однажды, когда я заболел и лежал трое суток дома, мать, выхаживая меня, села на краешек кровати, погладила меня по одеялу мозолистой, всей в натруженных венах рукой, и вдруг сказала:

— Ты не думай, сынок, я про Нинку все ведаю. Не таись от меня — я же мать. Тебе уже время пришло к бабам-то ходить, кто же виноват, что у нас на деревне нету девок для тебя. Пусть уж Нинка всему обучит — а там авось найдешь себе хорошую девушку. Вот и служить тебе скоро — может, где в новых краях твоя судьбинушка затаилась. Не ворочайся к нам в деревню, Тимка, нету тут для тебя жизни. Ты у меня молодой, поищи себе лучшей доли. А я уж как-нибудь и тут доживу…

Мама. Милая моя мама. Если бы ты знала, какая доля меня ждала на чужбине, может, ты бы держала меня дома, привязав веревками к той самой койке. Может быть, ты бы все двери заколотила крест-накрест и не выпустила бы меня. Но как ты могла знать, что меня ждет за порогом, ты ведь всю свою жизнь прожила в нашей деревне, ты может и в Тобольске-то была раз десять, не больше, мама, ты моя мама. Дорогая ты моя старушка. Узнаешь ли ты меня, такого смуглого, в таком дорогом заморском костюме — узнаешь ли ты меня, своего блудного сына, да и жива ли ты еще?

Поезд снова тронулся, и я наконец-то стряхнул с себя нахлынувшую волну воспоминаний. Мне надо было выходить на следующей, очень короткой, остановке Выскочив на платформу с одной лишь легкой дородной сумкой, я быстро прошагал к стоянке такси. Во всяком случае, здесь она когда-то была. Сегодня, понятное дело, вместо государственных машин с черными шашечками, на стоянке одиноко дежурили две замызганных частных машины. Водители стояли рядом, лениво перебрасываясь каким-то фразами. Завидев меня, оба водилы замерли, сделав, что называется, «стойку»: понятное дело — на горизонте замаячил клиент.