Читаем Проклятая попаданка серебряной совы онлайн бесплатно

Моргаю. Всего один раз.

Пыль пахнет временем, но не абстрактными секундами, убегающими со стрелок часов, а осязаемыми, забытыми словами и ушедшими в небытие вздохами.

Всё в моей жизни чётко делилось на «до» и «после». «До» это мой безупречный план. Золотая медаль, лингвистика, блестящая карьера в стеклянной башне с видом на будущее. Жизнь, где всё логично, предсказуемо и подчинено железным правилам. Никаких сюрпризов. И уж тем более никаких проклятий.

Я отвела руку от потёртой кожи, чтобы провести ладонью по уставшим глазам. Последнее, что запечатлела память: терпкий запах старинной бумаги, въевшийся в кончики пальцев, и ледяное прикосновение к крышке ларца.

И реальность сдвигается.

Хрупкая невесомость чашки в моей руке. Тяжёлый воздух наполнен ароматом цветов и чем-то ещё сладким, неуловимо чужим. Я вновь моргаю, пытаясь стряхнуть с сетчатки призрачные круги от летнего солнца, что слепило меня в прабабкином кабинете. Но они не рассеиваются, а становятся каркасом, основой нового мира, проступающего сквозь пелену.

«После» началось здесь.

Одну секунду назад мои пальцы скользили по потрескавшейся бумаге старого письма. А теперь… я утопаю в бархатной глубине кресла с готически высокой спинкой. В огромное арочное окно льётся рассеянный свет, ложась на тёмный паркет, отполированный до зеркального блеска. Прямо передо мной на низком столике дымится серебряный самовар, тихо потрескивая, а рядом тончайший фарфоровый сервиз с позолотой. В камине, вопреки всякой логике и времени года, тлеет полено, наполняя комнату древесным теплом и запахом воска.

Всё вокруг дышит до тошноты богатой красотой. Словно дорогая, но бездушная декорация из исторического фильма, где каждый предмет кричит о чужой жизни.

Я инстинктивно сжимаю пальцы, и изящная чашка мелко дрожит, издав звон. От движения кружевные манжеты шёлкового платья щекочут запястья. С моего плеча соскальзывает тяжёлая, непривычно длинная золотистая прядь.

Паника, тупая и мгновенная, скручивает низ живота.

Где я? Что это? Сон? Бред? Но сны не бывают такими осязаемыми. Я чувствую каждую складку ткани на коже, обжигающее тепло фарфора в ладони и сладковатую тошноту, плывущую от густого, удушливого аромата.

— Надеюсь, чай ещё не остыл? Миссис Эпсворт утверждает, что я обладаю дурной привычкой затягивать утренний кофе до бесконечности.

Незнакомый голос впивается в одурманенное сознание, и я поднимаю взгляд.

В таком же кресле напротив, полубоком ко мне, сидит мужчина. Он погружён в чтение газеты. Свет из окна мягко падает на его профиль, высекая из полумрака высокий лоб, прямой нос и резко очерченный подбородок. Тёмные волосы, зачёсанные назад, слегка вьются у висков, отчего в его строгом облике проскальзывает небрежная элегантность.

— Погода, кажется, намерена испортиться, — его низкий голос с бархатной хрипотцой разрезает тишину, будто мы встречаемся так каждое утро. — Ветер с севера. Вы ведь планировали прогулку в сад? Стоит захватить плащ.

Ледяная волна прокатывается от макушки до пят, выжигая остатки мысли и воздуха.

Мир сужается до его глаз. Очень тёмных, почти чёрных. И в них бездонная, всепоглощающая тоска, которую я видела всего несколько минут назад на пожелтевшей фотографии с инициалами «К. К.».

Крылов Киллиан.

Имя бьёт в виски с такой силой, что комната плывёт перед глазами. Это невозможно. Он был портретом на стене. Всего мгновением в истории нашей семьи. Немым артефактом прошлого, а не живым человеком из плоти и крови, что сидит в нескольких метрах, дышит, шелестя газетой.

— Вы сегодня кажетесь немного бледной, — замечает он, и в глубине тех самых глаз мелькает тень вежливого участия.

Он продолжает говорить, но его хриплый голос тонет в нарастающем писке в ушах. Уставившись на него, я не разбираю ни единого слова, лишь чувствую, как кровь отливает от лица и стынет в венах.

Пальцы предательски слабеют, и чашка с мелодичным звоном разбивается о паркет, обдав подол платья тёмными, почти кровавыми брызгами.

Мужчина резко поднимается с кресла. Теперь его взгляд не отсутствующий. Он острый, сосредоточенный, прожигающий насквозь. В нём мелькает удивление, а следом мгновенная, живая тревога.

— Алисия? — окликает он, сдвинув брови.

Это имя повисает в воздухе словно приговор. Горло сжимается в тисках. Пытаюсь отшатнуться, бежать, но ноги не слушаются, будто из гипса. Пятна света пускаются в пляс: тёмное дерево, ослепительная позолота рам, его бледное, искажённое тревогой лицо.

Из груди вырывается звук, не крик, а короткий, надорванный стон, полный такого животного ужаса, что я сама его пугаюсь.

Я вижу, как газета падает на паркет бесшумным облаком. Его высокая фигура устремляется ко мне, преодолевая пространство гостиной. Рука тянется через пляшущий туман, чтобы ухватить меня, удержать от падения. А в расширенных зрачках паника.

Но мир уже поглотила тьма. Она нахлынула стремительной лавиной, безжалостно пожирая свет, звук, его потрясённое лицо и сознание.

Последнее, что я почувствовала, прежде чем провалиться в ничто, обжигающее прикосновение его пальцев на коже. Мимолётное. Так и не успевшее меня спасти.

Первым приходит не свет и не звук, а ощущение стремительного падения, выворачивающего душу наизнанку. Меня швыряет в кромешной тьме, где нет верха, низа, только вихрь, разрывающий на части. Ледяной ветер обжигает кожу и проходит насквозь, вымораживая кости и память. В ушах гул моего собственного, но абсолютно беззвучного крика.

Пытаюсь ухватиться за что-нибудь пальцами, ногтями… но вокруг лишь пустота, плотная и безжалостная. Мои мысли распадаются под чудовищным напором чистого ужаса. Сердечный приступ? Инсульт? Нет… Я испытываю слишком много, чтобы умирать. Чувствую каждый нерв, оголённый и звонкий от перегрузки.

И внезапно… падение обрывается. Резко, будто нашлось дно. Меня тянет с чудовищной скоростью через пелену мрака, и сквозь толщу, словно мутной воды, начинают проступать размытые пятна. Дрожащее, живое свечное пламя.

Я лежу на чём-то невероятно мягком и огромном. Тело ватное, веки налиты свинцом, но у меня получается их приподнять.

Над головой незнакомый тёмно-багровый балдахин, собранный в пышные складки. Воздух густой, пропахший ладаном, воском и тишиной.

И тут память возвращается обжигающим холодом, пронзая всё тело.

Кабинет прабабки Дианы. Мамина усталая просьба разобрать архив превратилась в летнюю каторгу перед отъездом в университет. Мой безупречно выверенный план пошёл под откос…

Короткой вспышкой в сознании всплывает лицо. Искажённое не фотографическим недочётом, а всепоглощающим бессилием. Самые тёмные глаза, что смотрят сквозь время прямо на меня.

Сердце заколотилось, сжимаясь в ледяной ком. Я в просторной кровати под зловещим балдахином. Высокие потолки давят лепниной, а громадные шторы глушат любой намёк на внешний мир. Всё вокруг монументальное, из чёрного дерева, поглощающего свет.

Резко сажусь, и мир плывёт, закручиваясь воронкой. В висках стучит: «Беги!»

В этот момент дверь с протяжным скрипом приоткрывается. В комнату вплывает пожилая женщина в тёмно-зелёном платье и белоснежном чепце. Увидев меня, она всплёскивает руками, и на морщинистом лице расцветает улыбка безудержного облегчения.

— Госпожа Алисия! Слава Создателю! Вы очнулись!

Алисия?

Моё имя Лидия.

Почему она зовёт меня Алисией?

Она приближается к кровати и поправляет одеяло.

— Вы нас так напугали… Почти трое суток без памяти. Хозяин не отходил, пока доктор не велел дать вам покой.

Трое суток? Хозяин?

Каждое слово, точный удар молотка, вбивающий в сознание гвоздь ужаса. Это не может быть реальностью. Скорее галлюцинация, в которую меня погрузили с головой.

— Воды, госпожа? — Голос женщины ласковый, но он обжигает, словно раскалённая проволока.

Молча киваю, не в силах издать ни звука. Горничная наливает воду из расписного кувшина и передаёт мне. Пальцы дрожат так, что я едва удерживаю стакан. Ледяная влага обжигает пересохшее горло, но не может растопить ком паники, засевший глубоко внутри, под самым сердцем.

Пока я пью, делая маленькие глотки, женщина суетится, поправляя подушки. Её сочувствующий взгляд скользит по моему лицу…

— Как же вы нас напугали, — причитает она, стирая невидимую пыль с прикроватной тумбы, — такой обморок, да ещё и с криком… Господин Киллиан думал, вам дурно сделалось от чаю. Уж он-то был вне себя.

Киллиан.

Перед глазами, поверх этого жуткого сна, снова всплыло лицо мужчины, искажённое неподдельной тревогой, когда он бросился ко мне через гостиную. Его руки, прикосновение, которое сквозь накатывающую пелену обморока показалось одновременно сильным, властным и… до жути бережным. Это не вязалось с плоским образом холодного злодея из недописанного письма.

«Если со мной что-то случится…»

Обрывок фразы из ларца пронзает, как осколок. Сердце ёкает и замирает.

Вернув стакан, я заставляю лёгкие работать ровнее. Здесь нужна мыслить логически. Это единственный якорь, что удержит меня от безумия.

— Я… не понимаю, — голос звучит чужим, выше и тоньше моего. — Что… случилось?

Женщина вздыхает, с материнской заботой присаживаясь на край кровати.

— Да ничего особенного, госпожа. Сидели вы с хозяином в голубой гостиной, чай пили. Беседовали о будущем бале у князей Голицыных. Вы смотрелись усталой, но спокойной. Мило улыбались. И вдруг… — Она разводит руками. — Будто бес в вас вселился. Вскочили, словно ужаленные, вскрикнули и на пол.

Слушаю, и обрывки мозаики складываются в жутковатую картину. Они пили чай. Беседовали. А потом я, Лидия из будущего, моргнула и оказалась здесь, за несколько дней до трагедии, лицом к лицу с человеком из истлевшего прошлого. Мой крик и обморок были единственно возможной реакцией.

Пока горничная говорит, мой взгляд скользит по комнате. Роскошной, но душной, как гроб, задрапированный бархатом. И там, на туалетном столике, притаилось небольшое овальное зеркало в серебряной оправе. Меня тянет к нему с неодолимой силой, смесью страха и мазохистского любопытства. Я должна увидеть.

— Зеркало, — вырывается у меня, выдавая бурю внутри.

Женщина с недоумением хмурится, но покорно берёт его и подаёт мне. Непослушной рукой я медленно подношу тяжёлую раму к лицу, как приговорённый к плахе.

Из затуманенной поверхности на меня смотрит незнакомка.

Бледное, почти прозрачное лицо, обрамлённое волнами светлых, цвета пшеницы, волос. Огромные зелёные глаза, полные немого ужаса. Тонкие, изящно изогнутые брови и маленький, упрямо сжатый рот. Она хрупкая, словно фарфоровая статуэтка. Совершенно, до боли чужая. Ничего общего с моими тёмными, вьющимися волосами, смуглой от солнца кожей и решительным взглядом человека, знающего свою цель.

Медленно провожу ладонью по щеке. Незнакомка в зеркале в точности повторяет движение. Её бледные пальцы касаются кожи.

Это самое выворачивающее ощущение в моей жизни. Хуже падения в темноте. Осознание, что собственное отражение стало чужой маской, за которой заточена твоя душа.

Зеркало выскальзывает из ослабевших пальцев и с глухим стуком падает на одеяло.

Мама… Я разбирала архив… Моя студенческая жизнь, которая должна продолжиться в конце лета…

Мысли о настоящем кажутся теперь несбыточным сном, туманным и нереальным. Щипаю себя за запястье, и короткая боль иглами расползается по телу, доказывая лишь одно: это не сон. Это жестокая, непробиваемая явь.

Хочу проснуться. До слёз отчаянно хочу, потому что здесь, в этой чужой реальности, у меня нет ничего. Ни мамы, ни друзей, ни чётких планов на завтра. Даже моего тела. Лишь роль в пьесе, которую я не учила. И тайна, что начинает разворачивать лепестки, обещая быть смертельно ядовитой.

Женщина отнесла зеркало обратно на туалетный столик и, пообещав принести бульон, наконец вышла. Щелчок замка прозвучал оглушительно, словно разорвав последние нити, связывающие с моей реальностью. Я застыла в давящей тишине, от которой звенело в ушах. Совершенно одна. В чужом теле, в чужой эпохе, в роскошной тюрьме без решёток.

Я откидываюсь на подушки, сжимая виски пальцами, чтобы подавить нарастающий хаос внутри. Голова гудит, перегруженная попытками осмыслить случившееся.

Это не сон.

Слишком осязаемы запахи: воска, благовоний, удушливый аромат лаванды от постельного белья. Реальна и тяжесть чужих волос на плечах, хрупкость тонких запястий, одно из которых я сжимаю, отсчитывая учащённый пульс.

Я зажмурилась, цепляясь за память, как утопающий за соломинку.

Воспоминания поплыли чёткими кадрами. Лето, пыльный кабинет, залитый слепящим солнцем. Мама назвала это «данью уважения предкам» перед моим возвращением в университет. Её просьба казалась такой незначительной на фоне моих грандиозных планов. Я злилась, считая каждую потерянную минуту, мечтая о своей упорядоченной жизни, где нет места пыльным семейным тайнам.

И тот самый ларец. Чёрного дерева с серебряной совой на крышке, с пронзительным знающим взглядом. Стопка писем, перевязанных лентой… И последняя записка, обрывающаяся на полуслове: «Если со мной что-то случится, прошу, ищи подсказку…» Продолжение которого я так и не успела найти. А потом… фотография.

Лицо, застывшее во времени, смотрело на меня с посеревшего картона.

Теперь Киллиан здесь. Во плоти. Супруг Алисии. Где-то за этими стенами дышит тот, чья судьба переплелась с моей самым непостижимым образом. Что скрывалось за маской светского мужа? Почуял ли он в моём вскрике лишь недомогание?

Робкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Сердце бешено заколотилось, предвосхищая появление нового персонажа. И в проём просунулось испуганное личико молоденькой горничной.

— Госпожа, — шепчет она, — хозяин спрашивает, можно ли к вам.

Киллиан? Он пришёл?

Судный час наступил раньше, чем я успела опомниться. Инстинкт кричит: «Нет!». Спрятаться, запереться, сделать вид, что меня нет.

Сжав кулаки под одеялом, я наполнила лёгкие воздухом, но не успела возразить, дверь открывается, и в комнату входит он.

Мужчина на пороге выше, чем мне показалось в гостиной. Его тёмный сюртук подчёркивал ширину плеч и стройность. Лицо бледное, с тенями под глазами. Но не это привлекло внимание, а его взгляд, следивший за мной с фотографии, сейчас смотрит с такой смесью тревоги и почтительной осторожности, что по коже пробежали мурашки.

Киллиан замер, не решаясь подойти ближе.

— Алисия, — произнёс он тихо своим бархатистым голосом, лишённым гнева, в нём слышалась только глубокая усталость. — Как вы?

Он назвал меня её именем. С такой естественной нежностью, будто произносил тысячу раз. Острая боль сжала сердце. Он обращался не ко мне, я лишь самозванка в её коже, ворующая их историю.

Не в силах ответить, я просто смотрю на него, пока мелкая дрожь пронзает всё тело. Мой ужас, должно быть, написан на лице крупными буквами, потому что его взгляд становится ещё более пристальным.

Киллиан делает осторожный шаг вперёд, и я инстинктивно отстраняюсь, вжимаясь в резное изголовье кровати.

Мужчина замер, приподнимая руки в жесте, одновременно успокаивающем и сдающемся.

— Я не причиню вам вреда, Алисия. Клянусь. — Его взгляд скользнул по моему лицу, по белым от напряжения пальцам, вцепившимся в дерево. — Доктор сказал, вам нужен покой.