Читаем Принцесса и портной (СИ) онлайн бесплатно

Как выдать принцессу Иветту замуж? Святые угодники, как?! Если дочка — тут король-отец начал вздыхать и загибать пальцы — без промаха стреляет, чертовски хорошо фехтует, вместо вышивания режется в карты и остра на язык как сам дьявол?

С тем, что мужское платье носит, он уже давно смирился, поэтому отвёл для этого пункта мизинчик.

Но вчера дочери исполнилось семнадцать, и с вопросом женитьбы нужно было что-то решать. Причём срочно! Он и так до неприличия затянул с браком. Пройдёт ещё пара-тройка лет, запишут дочку злые языки в старые девы и всё.

С мечтой о внуках можно будет проститься.

Примерно так король-отец охарактеризовал проблему перед советом мудрецов, но когда после месяца ожиданий, мучений, терзаний и сотни обкусанных гусиных перьев получил ответ — загрустил ещё больше.

Мудрецы велели объявить на всю страну, что принцесса Иветта выйдет замуж лишь за того, кто пройдёт суровое испытание… а оно… казалось непроходимым.

Чтобы не отпугнуть потенциальных женихов, король-отец повелел детали испытания держать в строжайшем секрете, а тех, кто испытания не прошёл, поить эликсиром забывчивости.

То была присказка, а вот теперь будет и сказка.

В одном далёком королевстве, где небо бороздили огнедышащие драконы, алхимики корпели над книгами, полными знаний, и смешивали волшебные эликсиры, а благородные юноши пели песни под балконами прекрасных дам, жил обычный портной. Звали его Ганс. Был он из знатного, но обнищавшего дворянского рода.

Отец прогнал Ганса из родового поместья и в сердцах проклял, когда узнал, что тот подался в ремесло. Юноше высокого происхождения зазорно было трудом обеспечивать себе достойную жизнь. Он же не какой-то кухаркин сын!

Но Гансу стало невмоготу сидеть и смотреть, как родовое поместье с каждым годом всё сильнее ветшает, отец кутается в дырявую шаль и кашляет до изнеможения, а на столе, кроме хлеба и овощей с огорода, не появляется другой еды даже на праздники.

К тому же Ганс с детства очень любил шить. Пока был маленьким и жива была матушка, он всё время крутился рядом: то руки подставит, чтобы пряжу помочь смотать; то край полотна придержит, чтобы в сторону не уполз; то затупившиеся иглы наточит, чтобы прослужили подольше — новые и тогда покупать было не на что.

В семь лет Ганс под присмотром матери сшил шоссы[1], двумя годами позже — рубашку, а к одиннадцати — закончил свой первый пурпуэн[2]

Отец мог говорить, что угодно, но ремесло приносило Гансу деньги. Ему — и трём его младшим сёстрам, которые, несмотря на более чем четырёхсотлетнюю родословную, могли лишь мечтать о яблоках в карамели и атласных лентах. Бедняжки копались в огороде наравне с прислугой, из которой, стыдно сказать, остался один лишь старый подслеповатый конюх да его жена, тётушка Марта. Именно с ней Ганс раз в месяц встречался на рынке, чтобы передать семье с трудом заработанные деньги.

Ганс долго перебивался от заработка к заработку, часто голодая и оставаясь на ночь без крова, пока случай не свёл его с давним другом отца. Когда тот узнал о его бедственном положении, то замолвил словечко — и юношу взяли во дворец на должность третьего помощника портного.

На новом месте Ганса невзлюбили. Невзлюбили сразу и надолго.

Главный портной скривился, едва его увидел, и с этим выражением на лице больше не расставался. А ну как же! Повесили на шею благородного бездельника!

И не важно, что «бездельник» работал за троих, не имел распространённой привычки прикарманивать обрезки тканей и кружева да и за качество швов отвечал головой, важно — что повесили. Точнее — порекомендовали сверху.

Другим портным Ганс тоже встал, как кость, поперёк горла. Он же был из благородных! А значит, по общему мнению, занимал чужое место.

Гансу не раз приходилось выслушивать шуточки про своё поместье: то ему предлагали туда съездить и, желательно, больше не возвращаться; то ехидно интересовались количеством слуг и обширностью пахотных земель; то обсуждали достоинства девушек, которые бы согласились пойти за него замуж.

Надо ли говорить, что все они были уродливыми и старыми, да к тому же — простолюдинками?

В ответ на насмешки Ганс только прямее держал спину и выше поднимал голову. Ради благополучия сестёр он отказался от благородного статуса, сев с чернью на одну лавку и взяв в руки иголку. Но в кого он превратится, если лишится последнего, что ещё у него осталось — своего достоинства? Не в того ли самого кухаркиного сына, как со злости крикнул в спину отец?

Да и мог ли Ганс теперь жаловаться?

Он получил крышу над головой. Дважды в день ему давали ломоть хлеба и миску с горячей похлёбкой. Жалованье у него было большим, даже очень, если считать на одного, и до смешного маленьким, если разделить между ним и сёстрами. Зато в душе теплилась надежда, что во дворце его заметят и непременно повысят в должности.

И Ганс работал, как проклятый! От утренней зари и до поздней ночи, когда темноту разгонял лишь слабый огонёк сальной свечи. Благо работы всегда было с избытком: на юной принцессе Иветте сшитые платья и туфли «сгорали» за пару дней, максимум за неделю.

До появления Ганса мастерская в буквальном смысле захлёбывалась под валом протёртых на локтях, продырявленных шпагой или залитых вином рубашек; выгоревших на солнце, с оборванными пуговицами или кружевом пурпуэнов и прожжённых драконьим дыханием шосс.

Принцесса жила свободно и ни в чём себе не отказывала.

И диво, насколько была хороша!

Когда она впервые появилась в мастерской, комнату словно озарило присутствие ангела. Принцесса на вид была тонкой и хрупкой, её белокурые локоны крупными волнами струились до плеч, а глаза глубиной и цветом соперничали с сапфирами на королевской короне.

Правда, потом она открыла рот, и на голову главного портного посыпались такие едкие, язвительные замечания, будто их нашёптывали на ушко принцессы сами черти. Но всё равно, видеть, как с лица чванливого старика стирается привычная усмешка, было приятно.

Ганс едва сумел удержать улыбку.

В мастерской Ганс неоднократно слышал, как ворчали портные на принцессу, осуждая за пренебрежение к их труду и ношение мужского платья, но вот, что удивительно. Он ни капли на неё не злился, хотя именно ему доставался ворох испорченной одежды вместе с нелёгким делом из трёх приконченных рубашек собрать хотя бы одну целую.

Странным образом чужое осуждение их роднило.

Ведь она, как и он, была для всего мира изгоем: непринятая родными, отвергнутая обществом. Ей, как и ему, приходилось прямее держать спину и выше поднимать голову. И не слушать дураков, которым, конечно же, лучше было знать, что им следует делать в жизни и как.

Ганс сам не заметил, как влюбился в принцессу.

Он распарывал и перешивал шоссы в укороченные чулки, а про себя думал, как крепко и нежно, точно в объятьях с любимой, шёлк обтянет длинные стройные ножки. Нашивал на вырез рубашки кружева и представлял, как красиво будет смотреться в их обрамлении тонкая, будто точёная шея. И от этих мыслей на губах блуждала мечтательная улыбка.

Но однажды принцесса ворвалась в мастерскую, и в комнате запахло грозой. Она швырнула в главного портного рубашкой и тихо спросила:

— Кто её сшил?

Все уставились на Ганса, и юноша, растерявшись, замер. Никогда ещё его ангел не выглядел так прекрасно и вместе с тем грозно. Растрёпанная и свежая, с ярким румянцем на щеках, принцесса являла собой картину, которою можно было назвать «за секунду до…» чего-нибудь катастрофически ужасного.

Ганс не успел додумать до чего именно, потому что принцесса приказала:

— Покажи руки.

Отложив шитьё, он показал ей обе ладони. Принцесса хмыкнула и, обратившись к главному портному, повелела:

— С этого дня одежду для меня будет шить он.

Сказала — и вышла. И только предгрозовая свежесть, оставшаяся висеть в воздухе, напоминала о её появлении.

— Опять летала на драконе, — неодобрительно произнёс главный портной и цокнул языком. — Как будет детей потом рожать? Дурёха! — а затем зыркнул на Ганса и вдруг как рявкнет: — Всё слышал! Жизни тебе с этого дня не видать! Парни, отдайте ему одежду принцессы.

Признаться, Ганс только в этот момент и очнулся. С ним определённо творилось что-то странное. Сердце колотилось в горле и висках, на лбу выступила испарина, щёки горели, по всему телу разлилась предательская слабость.

Может, он заболел?

Но стоило Гансу опустить взгляд на свои руки, как все симптомы болезни исчезли, а на их место пришла грусть. Все пальцы были в шишках, кровоточили ранки от уколов иголок, на ладонях — потёртости и мозоли, а кожа — шершавая и грубая. Разве эти руки хотя бы отдалённо напоминали холёные, затянутые в шёлк перчаток руки аристократа?

Конечно же, нет.

О чём он, вообще, думает? На что смеет надеяться? Радуется, как дурак, что его заметили и выделили среди других, но…

Не в положении Ганса было мечтать даже о девушке своего уровня. Куда уж там о принцессе!

Даже если он заработает денег…

Даже если поправит дела в поместье…

Даже если раздаст накопившиеся долги…

Всё ещё оставались сёстры, которых нужно было выдать замуж, а значит — дать за ними богатое приданое. Вот и получалось, что либо он ищет невесту себе, либо женихов им. Либо — либо.

Сделать счастливыми всех даже в самых смелых мечтах у Ганса не получалось.

После прихода принцессы дни потекли похожие друг на друга. Ганс шил, не разгибая спины и не поднимая головы от строчки стежков, потому что работу, которую раньше делили между собой портные, теперь приходилось выполнять ему одному.

В какой-то момент Гансу стало казаться, что он не выдержит, умрёт за работой: он засыпал с шитьём в руках на два, максимум на три часа, и просыпался с ним же, а корзины с одеждой только множились.

Большим башенным колоколом, гулко и низко, звенела голова, глаза покраснели и немилосердно чесались, в спине хрустела каждая косточка — и всё-таки юноша не прекращал улыбаться и каждый стежок делал на совесть.

Ведь сшитую его руками одежду носила принцесса.

В один из дней, проснувшись с головной болью и ломотой в плечах, Ганс настороженно замер. В его маленькой каморке под самой крышей пахло грозовой свежестью и тонким ароматом лимона, а на низком деревянном столике лежала записка и крохотный стальной цилиндр, испещрённый полукруглыми выемками, как лицо несчастного, перенёсшего оспу.

В записке было одно-единственное слово: «Пользуйся».

Ганс долго крутил в руках цилиндр, пока не догадался надеть его на указательный палец. С таким помощником шитьё стало даваться легче, да и в целом юноша приободрился.

Подарок принцессы Иветты красноречиво указывал ему на его место — место портного, но всё-таки это был подарок принцессы.

Спрятав записку, Ганс никому о ней не рассказывал, а на вопросы про цилиндр отвечал, что его прислали сёстры.

Вскоре по дворцу пронеслась новость, ошеломившая всех его обитателей, и особенно Ганса: король решил выдать принцессу Иветту замуж и с этой целью устроил испытание! Что за испытание, толком никто не знал, но приглашали на него официально.

Сначала во все уголки страны разлетелись письма герцогам, потом маркизам, следом графам, ещё чуть позже — их сыновьям.

Весь дворец бурлил от слухов и предвкушения. Когда ко двору приезжал очередной кандидат на руку принцессы, на его успех или неудачу заключались пари и делались ставки.

И только Ганс находился в стороне от всеобщего оживления.

Его принцессу — а в мыслях он звал Иветту своей — выдавали замуж. Чему тут радоваться?!

При мысли, что ему придётся шить для неё свадебное платье, на Ганса нападала такая тоска, что впору было завернуться в саван и прошлёпать босыми ногами до любезно открытого гроба. Да, и крышку за собой опустить. Непременно с обиженным стуком.

Чтобы как-то развеяться, юноша с головой ушёл в работу.

Из-под его рук стали выходить чулки и рубашки, коротенькие штаны, до бёдер, собирающиеся внизу на шнурке, пурпуэны со съёмными басками[3], колеты[4] и плащи — одна вещица лучше другой. Ведь каждый наряд, который Ганс придумывал для принцессы, он шил как последний, потому что не знал, когда и кому посчастливится стать её мужем, — и в каждом она была чудо как хороша.

Вскоре слухи о его мастерстве разнеслись по всему дворцу.

Да и сам Ганс заметил, что рубашка, которой раньше принцессе хватало на день, не возвращалась к нему на починку целую неделю, а пурпуэн мог исправно прослужить хозяйке весь месяц.

Если даже избалованная и своевольная принцесса стала относиться к вещам бережно — это ли не лучшее признание таланта?

Но одного признания для счастья всё-таки было мало. Ганс первым в своей каморке под самой крышей слышал призывные трели ездовых драконов и хлопанье их крыльев. Когда очередной жених прибывал в замок, сердце юноши тревожно сжималось, и он со смесью восхищения и страха смотрел, как статный всадник на великолепном звере кружит над двором.

Соискатели руки и сердца принцессы являли собой цвет высшей аристократии: обходительные и весёлые, красивые и мужественные, немногословные и надёжные, как крепостная стена — каждый был хорош по-своему.

Но как же далеко от них находился Ганс!

У него не было дракона, не было драгоценной упряжи, меча в богатых ножнах или цепи, которыми можно блеснуть, да даже приличного костюма, в котором не стыдно показаться на людях, и того не было.

И всё равно, глядя, как очередной жених уезжает ни с чем, Ганс выдыхал с облегчением: судьба дарила ему ещё один день, когда он мог, пусть лишь в мыслях, называть принцессу Иветту своей.

Так бы Ганс и продолжил вздыхать, глядя из крохотного окошка под крышей на драконов и их всадников, если бы не очередная встреча с Мартой. С прошлого раза он накопил приличную сумму и спешил обрадовать сестёр — теперь им хватит денег, чтобы нанять плотника и починить крышу. Но раньше радостные вести настигли его.

Марта протянула ему распечатанный конверт.

Ганса официально приглашали во дворец пройти испытание. Точнее не его, а сына барона Валентина д’Эльба.

Стоило юноше представить, как он, в своей простой одежде, без оружия и хотя бы самого захудалого, невзрачного дракона, предстанет перед королём и принцессой, свет перед глазами померк. Бедной Марте пришлось брызгать на него водой, чтобы привести в чувство.

Следующую ночь Ганс не спал. Мыслей в голове крутилось слишком много и разных.

То он представлял, как приходит с приглашением к королю — и все придворные смеются над его бедным костюмом. То перед ним вставал красивый и статный мужчина, настоящий воин, который вёл прекрасную принцессу к алтарю, а он сам с красными после бессонной ночи глазами следил из последнего ряда, чтобы на её белоснежном платье не сбились двадцать слоёв тафты, нашитые поверх ветрюгада[5].

Впрочем, был и третий вариант.

Позаимствовав у принцессы немного шёлка и сукна, он мог сшить себе приличный костюм, чтобы хотя бы на первый взгляд выглядеть достойно. Только внутри всё восставало против воровства. Юноша стыдился бедности, но не настолько, чтобы пойти на подлость и обокрасть любимую.