Читаем Антология советского детектива-39. Компиляция. Книги 1-11 онлайн бесплатно

Тот апрель был чудесен в Москве. Теплый, беспрерывно солнечный, он все свои тридцать дней жил в напряженном предчувствии небывалого майского счастья. Уже дымились набухавшими почками старые деревья вечно молодых московских бульваров для того, чтобы вскоре вместе с победными салютами взорваться ослепительной зеленью листьев.

А теперь быстрей ― через улицу Горького на просторы самого знаменитого российского тракта.

Со второго этажа сине-голубого троллейбуса армейский капитан рассматривал набегавшее на него Ленинградское шоссе весны 1945 года. Рассматривал с отвычки незнакомый и щемяще родной путь своего детства, своей юности и своей мужской решимости, с которой три года тому назад в последний раз совершил этот путь от дома к войне.

У остановки "Протезный завод" две веселые тетки помогли ему сойти: капитан был при чемодане и здоровенном вещмешке, а левая рука действовала плохо.

― Спасибо, сестрички! ― крикнул он в уплывающую и закрывающуюся дверь и озабоченно осмотрел себя.

Он был франт. Хорошего тонкого сукна коротенький китель с выпуклой ватной грудью и прямыми ватными же плечами, той же материи, роскошные бриджи, смятые в гармошку маленькие сапоги дорогого хрома и фуражка, основанием блестящего козырька привычно сидевшая на лихой брови.

Закинув вещмешок за правое плечо и взяв в правую руку чемодан, капитан, скособочась немного, побрел по Шебашевскому переулку. У четырехэтажного красного кирпича здания школы подзадержался.

― Шестьсот сорок вторая, ― произнес он с удовольствием знакомые цифры и удивленно дочитал: ― Женская!

Обидно было: он, Александр Смирнов, учился в этой школе, а сейчас вот, глядите, женская! Но настроение не испортилось: присвистнув, пошел дальше, прищуренными счастливыми глазами рассматривая и узнавая забытое и вдруг знакомое: маленькие дома, большие деревья, волнистую булыжную мостовую.

Справа беспокойно существовал Инвалидный рынок.

Палатки с непонятным товаром, ряды со скудной снедью ― картошка, соленые огурцы, квашеная капуста, семечки ― и люди, торгующие с рук всем, чем можно было торговать обнищавшему за четыре страшных года человеку. Капитан свернул к торгующей толпе. У крайнего ряда заметил мешок с семечками, подошел, спросил:

― Почем?

― Двадцать рублей, ― сурово ответил красномордый спекулянт.

Капитан поставил чемодан, скинул вещмешок, из нагрудного кармана достал толстую пачку денег, вытянул красную тридцатку и сказал строго:

― Стаканчик-то маловат.

― Стандарт.

― Полтора стакана, ― приказал капитан и развернулся к красномордому карманом великолепных своих штанов.

Красномордый посмотрел наконец на покупателя и сразу же разглядел иконостас: два Знамени. Отечественной всех степеней. Звездочка, медаль... И, почтительно ссыпая в оттянутый им же карман семечки, поинтересовался грустно:

― Давно оттуда?

― Оттуда месяц как, а сегодня прямо с поезда.

Красномордый кивнул на левую руку капитана:

― Где лежал?

― В Смоленске, ― капитан до хруста в суставах сладострастно потянулся, спросил: ― Звать тебя как?

― Петро.

― Вот что, Петя. Я прогуляюсь малость, а ты за вещичками присмотри.

― Слушаюсь, ― привычно подчинился Петро, выскочил скрипя протезом из ряда, подхватил чемодан, вещмешок и споро припрятал их под прилавок. Капитан слегка кивнул, командирски благодаря, и, шикарно лузгая семечки, двинул в людское море. Он развлекался: щупал перекинутые через чьи-то плечи брюки, листал диковинные книги, рассматривал металлические финтифлюшки.

То ли мальчик, то ли старичок раскладывал на фанерном обломке три листика. Смятые коробом карты мелькали.

― Отгадай бубновый туз ― унесешь рублей картуз! ― кричал мальчик-старичок и двигал, перебирал, вскидывал три карты.

― Хочу рублей картуз, ― сказал капитан и вытянул из своей пачки радужную сотенную.

Мальчик-старичок мгновенно показал ему карты и снова замелькал. Помелькав, заявил торжественно: ― Не отгадаешь туза ― стольник мой, отгадаешь ― триста твои.

― Готовь триста. Отгадал, ― лениво сказал капитан и, стремительно вскинув руку, вырвал из рукава старичка спрятанную карту, потом опять, не торопясь, перевернул карты на фанерке. То были шестерка, девятка, валет.

― Гони три сотни, ― капитан показывал, держа двумя пальцами бубнового туза.

― Грабят! ― тонко завопил мальчик-старичок. И за спиной у капитана с угрозой поинтересовались:

― Ты ще бандитствуешь, офицер?

Тельник под грязной белой рубашкой, а поверх ― стеганка, прахаря с обширным напуском, косой чубник под малокозыркой-восьмиклинкой с хвостиком и круглая прыщавая харя с неряшливой молодой щетиной.

― Я тебя не звал, приблатненный, ― холодно сказал капитан.

― Вица, он деньги отнять хочет! ― проплакал мальчик-старичок.

― Убогого обижаешь! ― осудил капитана прыщавый.

― Иди отсюда, пока я из тебя убогого не сделал, ― настойчиво посоветовал ему капитан. И мальчику-старичку:

― Давай проигрыш!

― Вица, убьет!

― Бандюга! ― возликовал прыщавый и слегка толкнул капитана плечом. От неожиданности тот попятился, но тотчас был возвращен на прежнее место: до чрезвычайности похожий на прыщавого, только не прыщавый, был уже за спиной капитана. Тут же их стало четверо. Капитан оглядел их всех и вдруг жестко приказал на отработанном командирском крещендо:

― Солдаты, ко мне!

― Сдрейфил, гад, ― выкрикнул прыщавый и ударил. Капитан нырком ушел от удара, одним шагом сблизился с прыщавым и ребром ладони врезал ему по шее. Прыщавый еще мягко усаживался на землю, а капитан, мигом развернувшись, уже был лицом к оставшейся троице. Но троица растворилась в толпе, потому что из толпы пробивались к капитану солдаты. Один. Второй. Третий. Третий ― высокий, широкоплечий, с полным бантом ордена Славы, спросил строго:

― Что здесь происходит?

― В три листка играем, ― ответил капитан, глядя на то, как мальчик-старичок, склонившись над прыщавым, любопытствовал радостно:

― Больно, Вица, да? Больно?

Прыщавый сидел на земле и ничего не понимал. Подковылял на протезе красномордый Петро ― обеспокоенный:

― Ты что шумел, капитан?

― Вещички мои там не уведут? ― капитан нагнулся, поднял оброненного в заварухе бубнового туза, постучал в спину мальчика-старичка пальцем: Гони проигрыш, убогий.

Мальчик-старичок показал обиженное личико:

― Ты его не угадал, ты его у меня из рукава вырвал!

Солдаты захохотали как по команде. Один из них, хохоча, мотал головой, приговаривая:

― Ну, Семеныч, ну, артист!

А высокий добавил, как само собой разумеющееся:

― Деньги-то отдать придется.

Семеныч заплакал и полез за пазуху.

― Откуда ты такой лихой, капитан? ― осведомился высокий.

― Я-то отсюда. А откуда здесь вся эта шелупонь? ― Капитан принял от Семеныча деньги, пересчитал и бережно приложил к своей объемистой пачке. Ну, братки, давайте знакомиться. Капитан Смирнов. Смирнов. Смирнов.

Он жал руки, а в ответ неслось:

― Сергей, Борис, Миша, Петро.

А бедный Вица все сидел на земле.

Рынок редел, когда паренек лет шестнадцати, интеллигентный такой паренек ― высокий, худенький, складный ― с карточной полбуханкой под мышкой, не глядя по сторонам, решительно пересекал его. В крайнем ряду шумели. Паренек посмотрел туда и увидел серьезно загулявшую компанию капитана Смирнова. Пятеро у прилавка, а меж ними ― бутылка, граненые стаканы, морщинистые соленые огурцы. Мешок с семечками одиноко стоял в стороне. Паренек подошел к нему, застенчиво осведомился:

― Почем семечки?

― Двадцать рублей, ― не оборачиваясь сказал Петро.

― А полстакана можно?

― Клади червонец и сам насыпай.

Паренек точно отмерил полстакана, высыпал семечки в карман и сказал тихо:

― Саша, пойдем домой.

Капитан Саша поднял рассеяные глаза, лицо его дрогнуло, и, звучно втянув в себя воздух, спросил у паренька, уже зная:

― Алик? Алька?

Паренек всхлипнул и шагнул к Саше. Здоровой правой рукой тот схватил Алькину голову за затылок, с силой прижал к орденоносной груди и затих в ожидании слезы.

― Пусти. Орденами корябаешь. ― Алик вывернулся из-под Сашиной руки и поднял сияющее свое лицо.

― Алик, Алька, ― повторил Саша.

― Брат? ― поинтересовался широкоплечий Сергей.

― Друг. Вместе книжки читали, ― ответил Саша, и, любовно потрогав Алика за щеку, спросил: ― Где покарябал-то?

― Нигде, ― грубо ответил Алик, ощущая всеобщее внимание. Свершилось то, чего уже целый месяц жаждала его неспокойная и виноватая мальчишеская душа: к нему, не воевавшему, вернулся старший друг ― офицер, герой войны. А этот друг спокойно расположился в компании сегодняшних случайных знакомых и вовсе не спешит встретиться с ним. Конечно, все справедливо: они были там, в грохочащем аду, а какое им дело до щенка, просидевшего все эти годы за ученической партой. Хотелось плакать, но Алик не заплакал.

― Ну, бойцы, расползлись? ― понятливо предложил Сергей. Солдаты стали прощаться. Саша, пожимая руки, напомнил:

― Завтра вечером всех жду, братки. Малокоптевский, два "а", квартира десять.

Все время молчаливо сидевший на соседнем прилавке мальчик-старичок подал голос:

― Отдай мои деньги, Сашок.

Саша сморщился, как от зубной боли, заломил бровь, вытащил свою пачку, отмусолил триста.

― И чтобы я три листка на рынке не видел.

― А в петельку можно? ― почтительно осведомился Семеныч, принимая деньги.

Они шли по Шебашевскому, потом свернули на Красноармейскую и вышли к Малокоптевскому. Обиженный Алик с вещмешком ― впереди, Саша с чемоданом сзади.

Глядя в гордую мальчишескую спину, Саша и впрямь чувствовал себя виноватым. До слез жалел и эту гордую спину, и худую, в нестриженных волосах шею, и противоестественную мужскую суровость своего бывшего оруженосца, пацаненка, дружка.

― Его третьи сутки ждут, а он с инвалидами пьет! ― Алик бурчал, не поворачивая головы, но Саша слышал его.

― На полчаса задержался, а крику-то! Матери все равно дома нет.

― А мы? Нас ты за людей не считаешь? Где три дня пропадал?

― Ты почему на меня кричишь? ― Саша обиделся вдруг, поставил чемодан на землю, сел на него. ― Никуда я с тобой не пойду.

Алик обернулся, увидел горестную фигуру героя войны.

― Извини меня, Саша. Я ― дурак.

Помолчали. Один ― стоя, другой ― сидя.

― Мать когда должна быть?

― Знаешь, как теперь поезда ходят. А она сейчас в бригаде Москва-Владивосток.

― А твои где все?

― Мама на работе, Ларка в Мытищах, в госпитале на практике, а отец на своей стройке в Балашихе.

― Дела... ― Саша поднялся с чемодана. ― Пошли, что ли?

Покоем стояли три двухэтажных стандартных дома. Дом два по Малокоптевскому, дом два "а" и два "б". Алик и Саша вошли внутрь покоя. От котельной, в которой была и прачечная, навстречу им шла чистенькая и бодрая старушка с тяжелым тазом в руках.

― Евдокия Дмитриевна, живая! ― удивился Саша.

― Живая, Санек, живая! ― весело подтвердила факт своего существования старушка.

― Ты живая, а какие парни в земле неживые лежат!

― Огорчаешься, значит, что я не померла?

― Что ты, Евдокия Дмитриевна. Парней тех мертвых жалко.

Старушка поджала губы и ушла, недовольная и Сашей, и Аликом, и собой.

Мать честная, ничего не изменилось! И Евдокия Дмитриевна, и дома, и котельная, и кривая старая береза посреди двора ― все как было. Только прутья кустарников под окнами стали длиннее.

― Пошли в дом, ― предложил Алик.

― Обожди, ― оставив чемодан у подъезда, Саша обогнул дом и зашел в свой палисадник. Навечно врытый в землю, стоял на могучем столбе квадратный стол. И широкая, тоже врытая, лавка. Саша сел на нее, поставил локти на стол и взглядом отыскал древний свой автограф, оставленный перочинным ножом. "Саша" ― было вырезано на доске. Он потрогал надпись пальцем и сказал самому себе:

― Я дома.

И дома, в узкой, вытянутой комнате с одним окном ― все было по-старому: зеркальный шкаф, перегораживающий комнату, комод под вязаной крахмальной салфеткой, мамина кровать с горой подушек у окна, и Сашин диван за шкафом.

Вечерело. Саша выпил и устал, и поэтому, не долго думая, разделся, лег на свой диван и тотчас уснул.

Яростно рванул орудийный залп. Саша, еще не просыпаясь, мгновенно сел в кровати. Комната на секунду светилась разноцветьем, и тут же понеслось озорное детское "ура!" И снова залп.

Саша вышел во двор, где угадывалось невидимое многолюдье. Опять залп, и сверкающие букеты поднялись в небо. Рядом оказался мальчонка. Саша спросил у него:

― Это что такое?

― Салют! Наши город взяли!

― Какой город-то?

― Большой! Двадцать залпов! ― объяснил мальчонка и исчез в темноте. Саша стоял неподвижно и слушал мирные залпы.

В восемь утра Алик барабанил в Сашино окно и декламировал:

― Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало!

Саша, как был в трусах, подошел к окну, распахнул его и осведомился хрипло:

― Который час?

― Восемь. Господи, перегаром-то несет! Ну, теперь я за тебя возьмусь!

― Что-то ты, пескарь, разговаривать много стал, ― мрачно отметил Саша.

― Разговаривать мне некогда. Вот ключ, пойдешь к нам. Я картошки сварил ― кастрюля у меня под подушкой, чтоб не остыла. Подсолнечное масло и капуста на столе.

― Ваши когда появятся?

― А я знаю? Я ― доктор? Я их неделями не вижу.

― А мне Иван Павлович позарез нужен, посоветоваться!

― Со мной посоветуешься. Будь. В школу опаздываю.

― Бывай, двоечник!

Алик побежал, размахивая портфелем, на ходу обернулся, поинтересовался:

― На свой вечерний прием ты меня приглашаешь?

― Ты же все равно припрешься, ― безнадежно догадался Саша.

― Приглашенье с благодарностью принимаю! И уж будь уверен ― много пить тебе не дам! ― издалека почти пропел Алик и исчез. Саша сморщил нос от счастья и стал одеваться.

То был его второй дом. Сюда он первый раз вошел пятнадцатилетним подростком, влюбленным в старшую сестру Алика Ларису. Потом он полюбил их всех, а Ларка стала просто хорошим дружком. Безотцовщина, шпана, он, таясь и стесняясь, признал для себя в Иване Павловиче тот мужской авторитет, без которого так часто ломается мальчишеская душа.

Саша осмотрел обе комнаты. Чистенько, уютно, бедновато. Книг, правда, много. Он подошел к полкам, ласково погладил ладонью коленкоровые корешки. Что спасло его от уголовщины? Вот этот дом и книги из этого дома.

Под Алькиной подушкой он нашел запеленатую в полотенце и завернутую в газету кастрюлю. Развернул ее и открыл крышку. От картошки пошел легкий пар и дьявольский аромат.

Бритый, умытый, сытый, с оранжевым томиком "Водителей фрегатов" в руке, он не спеша шествовал пустынным Амбулаторным к Тимирязевскому лесу. В коломянковых брюках, в вельветовой довоенной курточке боевой капитан стал юнцом. Студент-первокурсник по виду.

Саша вышел к путям Московско-Рижской железной дороги и только переступил первый рельс, как раздалось:

― Стой! И назад! Прохода нет!

Солдатик с длинной винтовкой наперевес грозно глядел на него.

― А как к лесу пройти? ― недоуменно спросил Саша.

― В обход! ― и все тут. В обход, так в обход. Саша пошел в обход. У платформы "Красный балтиец" тропинка к лесу была просто перекрыта могучей рогаткой из колючей проволоки. Пришлось возвращаться назад.