Читаем Уходила юность в 41-й онлайн бесплатно

Сонин Николай Тимофеевич

Уходила юность в 41-й...

Аннотация издательства: Книга рассказывает о стойкости и отваге советских солдат и командиров, в

частности уроженцев Рязанщины, в начале Великой Отечественной войны. Автор — участник

описываемых событий.

Как все это было...

Еще живо ощущение торжеств, которыми наш народ, все прогрессивное

человечество отметили 40-летие Великой Победы над фашизмом. Ее лучезарный свет

не померкнет в веках. Все, что выстрадано в борьбе за честь и независимость нашей

Отчизны, навсегда сохранится в благодарной памяти потомков, которым отцы и деды

отстояли право на свободную и счастливую жизнь.

Обращаясь к истории, мы стремимся извлечь из нее уроки. О минувшей войне

немало написано и сказано. И о горечи первых неудач, и о радостях побед. Но в нашем

сознании прочно отложилось определение, высказанное писателем Константином

Симоновым. Героизм на войне, подчеркивал он, проявлялся во все ее периоды. Но

пожалуй, наивысший подвиг народного духа связан с наиболее трагическим периодом

войны. И не будь проявлен этот героизм тогда, в сорок первом, мы бы не вошли в

Берлин в сорок пятом.

В этой связи хотелось бы высказать свое мнение о документальной повести

Николая Сонина «Уходила юность в 41-й...». Повествование зиждется на фактической

основе. В нем действуют реальные персонажи, а война видится не с большого

командного пункта, а из окопов, из гущи действующих воинских масс, и создано оно

непосредственным участником описываемых событий, развернувшихся летом 1941-го

на юго-западных приграничных рубежах нашей Отчизны.

Оборона Киева, как отмечают историки, наряду с героической защитой

Ленинграда, Одессы, Севастополя и Советского Заполярья предстает как образец

несгибаемой стойкости и мужества советского народа.

В книге Н. Сонина из множества фактов и поступков бойцов и командиров

вырисовывается панорама боевых действий 5-й армии на правом фланге Юго-

Западного фронта, где фашистские полчища наносили главный удар на киевском

стратегическом направлении. [4]

Об этом, кстати говоря, пока скупо рассказано в нашей мемуарной и

художественной публицистике. Между тем в четвертом томе «Истории второй мировой

войны 1939—1945» сообщается коротко и многозначительно: «5-я армия под

командованием генерала М. И. Потапова, нанося фланговые удары, сковала 6-ю

немецкую армию и 1-ю танковую группу. Первая из них была лишена возможности

наступать на Киев, а вторая — высвободить свои дивизии для маневра по окружению 6-

й и 12-й армий Юго-Западного и 18-й армии Южного фронта».

Большинство действующих лиц книги, как и сам автор, принадлежат к поколению

советских людей, вынесшему на себе основную тяжесть войны. Оно родилось сразу

после Октябрьской революции и гражданской войны и свой первый взрослый шаг

сделало в Великую Отечественную.

Запоминается в книге такой момент. Молодые лейтенанты, едва добравшись в

часть из военного училища, вместе с горсткой своих бойцов, у которых на руках всего

по пятнадцать «караульных» патронов, бросаются врукопашную на ораву вооруженных

до зубов фашистских десантников. Лишь люди с неистребимой верой в наше правое

дело, сильные духом и волей, могли пойти на такой шаг и опрокинуть врага!

То поколение росло и крепло вместе со своим народом, нашей страной, возводило

на руинах прошлого новую, советскую действительность. Оно с детских лет впитало в

себя обостренное чувство и святую веру в торжество идей и идеалов родной ленинской

партии и безраздельно посвятило свои юношеские порывы служению

социалистическому Отечеству. И когда над Родиной начали сгущаться свинцовые тучи,

комсомольцы 30-х годов без раздумий отрешились от личных помыслов и целей, стали

под ружье, чтобы с достоинством и честью защитить свою мирную страну от

чужеземных захватчиков.

Мы отчетливо помним те созидательные и вместе с тем тревожные времена и,

отдавая должное огненному племени комсомольцев 30-х годов, вправе сказать, что у

них есть чему поучиться и что перенять нынешнему юношеству.

Враг напал вероломно, по-разбойничьи. Но наши бойцы и командиры не дрогнули

перед испытаниями, лишениями и невзгодами. Они храбро противодействовали

численно и технически превосходившему врагу, дав возможность развернуться в

глубине страны нашим главным резервам.

И все-таки общее положение на советско-германском фронте в начальный период

складывалось не в нашу пользу. Со знанием обстановки автор освещает боевой путь

своего полка, входившего в состав 5-й армии. Он пролег по местам, где довелось мне

работать, [5] а впоследствии возглавлять партизанское движение. Перед тем, как уйти в

тыл врага, на небольшом отрезке времени, в сентябре, пришлось вместе с остатками 5-й

армии отходить на восток. По себе знаю, как это было невыносимо тяжело. Вполне

понятны сострадание и душевная боль, с которыми автор пишет о тех трагических

днях...

Однако враг не достиг на киевском направлении поставленных перед собой целей.

В этом признаются сами гитлеровцы. Бывший начальник германского генштаба генерал

Гальдер назвал сражение под Киевом «величайшей стратегической ошибкой в

восточном походе», а генерал Бутлар рассудил еще откровеннее: «Из-за битвы на

киевском направлении немцы потеряли несколько недель в подготовке и проведении

наступления на Москву, что, по-видимому, немало способствовало его провалу».

Значит, не напрасно была пролита кровь павших героев. А те, кто остались в

живых, пройдя всем смертям назло сквозь огонь и грозы, вновь заняли места в боевом

строю — на фронтах, в партизанских отрядах.

Думается, повесть «Уходила юность в 41-й...», облеченная в жанровую форму

записок участника событий, вызовет живой интерес как среди нас, ветеранов, так и у

молодежи.

А. Ф. Федоров, дважды Герой Советского Союза, первый заместитель

председателя Советского комитета ветеранов войны [6]

Где-то в глубинке...

(Вместо пролога, или свидание с юностью)

Давно мне не приходилось бывать на твоих берегах, Каменка! Вот отмель и

песчаный островок, где впервые и вместе с тем в последний раз удил пескарей.

Потянуло тогда поплавок, я, волнуясь, подсек рыбешку, шагнул и наступил на

стекляшку, что затаилась в песке, ногу порезал. И навсегда отбило охоту к рыбной

ловле. А возле вон того изгиба, в половодье, мы, ребятня, ватагой взобрались на одну из

льдин. Топорами и лопатами выдолбили в ней лодку и, оттолкнувшись от соседних

льдин, отчалили. «Ура!» — вскричали ребята и запрыгали в бурном восторге. Тонкое

дно не выдержало, и мы провалились в ледяную купель. Ох, попало тогда нам,

сорванцам, от родителей!

Детские беды... Что они в сравнении с теми, что мы узнали на войне...

— Вспоминаешь? — спросил знакомый голос.

Я оглянулся и увидел Василия Данилыча, дальнего родича, фронтовика-инвалида,

у которого остановился на квартире. Редкий волос на солнце густо отливает сединой.

Глубокие морщины залегли на лбу и щеках. Но глаза горят задорно и молодо. На войне

он побывал не в одной переделке. У него изувечена рука, и он постоянно держит ее на

поясе. Благо, что левая. Бывший солдат при деле: работает бригадиром молочной

фермы.

Взглянув мельком на солнце, что в самом зените, Василий Данилович зовет меня в

луга, где пасется его стадо и скоро начнется дойка, можно попить парного молока. Но

мне хочется побыть на речке. Я вежливо отказываюсь. [7]

Оставшись наедине с собой, спускаюсь к самой воде. Ноги холодит свежесть.

Проворные пескари стаями носятся на быстринке.

На дощатом мостике какая-то женщина полощет белье. Хочу пройти мимо, но

слышу:

— Не узнал или зазнаешься?

Она выпрямляется — высокая и стройная.

— Не узнаешь Груняшу-растеряшу?

У нее от волнения срывается голос. Она поправляет волосы, выбившиеся из-под

косынки.

Грунюшка, боже ты мой! Вот уж никак не гадал и не чаял. Встретились через

целое сорокалетие! Сколько воды утекло в Каменке с тех давних пор...

Вспомнилось, откуда пошло твое прозвище, которое сейчас донеслось из юности,

словно пароль. Однажды выпускали в классе стенгазету. Наш редактор Сашка

Калашников, как всегда деловой и занятый, шагнул ко мне: «Слушай, Коля, выручи!

Понимаешь, Грунька заметку где-то посеяла. Ну, затеряла. В моем макете окно

образовалось». — «Я-то при чем?» — удивился я. Сашка встал, как умел, в величавую

позу, выбросил руку и значительно произнес: «Поэтом можешь ты не быть, но стих в

газету дать обязан!» Сочинил я экспромтом такой стих: «Ох, Груняша-растеряша,

потеряла ты заметку, может, будет лучше, краше твой портрет на месте этом?»

Она горько обиделась и на другой день не пришла в школу. Лишь со временем

наладилась наша прежняя дружба.

И вот вспомнила!..

Груня молчит. Может, встреча наша не в радость? Или наше несуразное

расставание у вокзала припомнилось? Ведь за четыре года войны — ни слова, ни

строчки. Да и куда было писать? Прячет Груня глаза, уводит в сторону. .

Я всматриваюсь в ее лицо и все понимаю. Левый глаз у Груни поблескивает

немигающим стеклышком. Неужели и она была на фронте? И вскоре я узнаю, как все

это с ней приключилось.

...После окончания учительского института Груню направили в родное село.

Начала учительствовать в школе-семилетке, где когда-то училась сама. Приветливая,

жизнерадостная и вместе с тем серьезная и вдумчивая, она в скором времени заслужила

уважение у односельчан, а у школьников — глубокую любовь. Сельские парни [8] и

девушки избрали Груню секретарем комсомольской организации.

Но вот грянула война. На родную Рязанщину, в самую глубь российской земли,

поздней осенью сорок первого проник враг.

Как-то под вечер в одной из деревенских изб девушки собрались на посиделки.

Накануне Груня, комсомольский секретарь, предложила подружкам связать для

фронтовиков теплые носки и варежки. Скоро зима, каково-то им там будет в окопах!

Все дружно согласились, и вот в тесной избенке у тети Стеши-солдатки, не умолкая,

жужжали самопрялки.

Пряли молча. Говорить, собственно, было не о чем. Ребят в деревне почти не

осталось. Вести день за днем шли одна тяжелее другой. Они били по людским сердцам

горестью и тревогой...

Кто-то из девушек тихо запел:

Сирота я, сирота,

Как былинка в поле...

Уже близилась полночь, когда за темными окнами что-то страшно загудело.

Девушки как по команде враз остановили свои самопрялки. Гул и стрельба

приближались, становясь резче и суше.

Одна из девушек вышла было за дверь, но тотчас вернулась.

— Девки! — прошептала сдавленным, отчаянным голосом. — Никак у нас немаки

объявились!

Хозяйка, тетя Стеша, запричитала и перекрестилась. Вдруг в сенцах заговорили

громко и непонятно. Дверь распахнулась настежь, и в избу вошли, вернее, ворвались

немцы в заиндевелых касках с автоматами на изготовку. Их было пятеро.

Кто-то из девчат громко ахнул. Немецкие солдаты повели себя хамски, они

хлопали девчат по бедрам и гоготали отрывисто. Орали, перебивая друг друга:

— О, русски паненки!

— Ми на фаш огонек. Можно много спат. Хорошо!

Особенно они зарились на привлекательную Груню. Она лихорадочно думала о

том, как поступить, как выручить подруг. Ведь сейчас фашисты начнут издеваться над

ними... Она резко повернулась к унтер-офицеру.

— Подожди. Ты этих, — Груня показала на своих подружек, [9] — гони, вег!

Ферштеен? Они больные. Зараза. Зер кранк!

— Яа, яа! — и унтер-офицер что-то крикнул солдатам. Те всполошились и,

ругаясь по-своему, стали выталкивать девушек в спины прикладами. Затем

затормошили хозяйку:

— Яйки, млеко, шпик, шпик! Пудем, как это? Ушин кушайт!

Между тем унтер-офицер нетерпеливо подталкивал Груню к двери. Оба оказались

в темных сенях, и фашист сразу бросился на девушку.

Груня нащупала припрятанное в складках юбки веретено, на которое недавно,

сидя у самопрялки, наматывала шерстяную нитку. Домашнее веретено, тонкое и остро

отточенное, которым годами пользовалась еще мать, теперь становилось оружием.

Когда немец, что-то бормоча и дыша винным перегаром, попытался ее раздеть,

Груня сильным ударом всадила веретено фашисту в грудь. Он дернулся, заорал от боли

и вскочил на ноги. Страшный удар обрушился на голову девушки. В левый глаз остро и

нестерпимо больно кольнуло, и сноп искр рассыпался перед нею.

Фашист тут же грохнулся на пол, а она, очнувшись, выскочила во двор. Нащупав

дрожащими руками щеколду, отворила калитку.

Она побежала по огородам. Тут ей послышалось, что сзади громко закричали.

Это, наверное, спохватились немцы, бросились на ее розыски. Но девушку уже ничто

не страшило. Остро жгло левый глаз и что-то горячее и липкое растекалось по лицу. И

было совсем не холодно, хотя она была лишь в кофточке и юбке.

...Да, сорок первый — суровый, трагический год!.. Груня, Груня! Любовь моя!

Давай забудем на миг эту страшную ночь и вернемся туда, в нашу светлую юность...

У Каменки густой зеленью обметало берега. Летний зной разморил землю.

Стрекотали кузнечики, и легкое марево недвижно висело над рекой. Я возвращался на

велосипеде с сенокоса. Было нестерпимо жарко, и я решил искупаться.

Разулся и хотел было снимать рубаху, как вдруг на противоположном берегу

зашевелился кустарник, и на берег вышла обнаженная девушка. Это была ты, Груня. Ты

стала неторопливо спускаться к реке. У меня моментально пересохло в горле. А ты шла,

не замечая меня, и [10] тихонько разгребала перед собой воду, постепенно погружаясь в

нее...

— Мне пора, я пойду, — тихо промолвила Груня.

— Подожди. Еще минуту. .

— За то, как у вокзала тогда ты попрощался со мной, я не в обиде. Война-то какая

была! И гнула, и качала людей. Одних в герои вывела, других совсем смять хотела. И не

смяла. Выпрямились. Только, видишь, опять над миром неспокойно. Сергей, мой

старший сын, военный летчик. Служит где-то на границе, охраняет Родину. Как увижу в

небе самолет, так разволнуюсь: а может быть, это он полетел? И шепчу: мирного тебе

неба, сын!.. Что ж, пойду. Пока!

Она уходит, тяжело поднимаясь по тропинке в гору. Давнее, безвозвратное, как

боль, бередит душу, и я ухожу берегом туда, где когда-то косил сено.

Сейчас там летний животноводческий лагерь. Неугомонный Василий Данилович,

увидев меня, кричит:

— Все-таки идешь? Молоко парное дюже пользительное. Попей...

Пью молоко, вкусное и теплое. Чувствую, как телом овладевает приятная истома.