Читаем СМЕРШ (Год в стане врага) онлайн бесплатно

Наше время богато «человеческими документами», записками, дневниками, воспоминаниями. Это не случайно: сухое изложение действительности, в наши дни, зачастую звучит ярче и сильнее любого художественного вымысла.

Книга Н. Синевирского — «человеческий документ», но документ совершенно особого рода. Автор книги — «лазутчик в стане врага», человек, сумевший побывать и вернуться живым из самой цитадели коммунистической диктатуры. Мы имеем в виду ее разведывательные и карательные органы — НКВД «Смерш».

То, что эти органы не всесильны, доказывает появление этой книги; то, что дело, которому они служат — коммунизм — обречено, доказывает их жестокость: победоносная идея не нуждается в постоянных человеческих жертвоприношениях. Вывод о необходимости уничтожения коммунизма, о повсеместной и решительной борьбе с ним, борьбе в союзе с главной его жертвой — российским народом, сделает сам читатель, если только он его не сделал раньше.

Перед читателем пройдут, «освещенные изнутри», типы людей, в чьих руках находится жизнь и смерть миллионов; перед ним предстанут «сторожевые псы» коммунистической диктатуры в их подлинном обличье.

Но пусть читающий эту книгу не забывает, что автор её — лишь один из борцов, что описанное им — один из эпизодов борьбы, что его дело — общее дело всех русских людей, и имя этому делу — освободительная национальная революция.

Путь, избранный автором, один из путей революционно-освободительной борьбы, ведущейся в глухом подполье на пространствах нашей Родины, вопреки всей бдительности НКВД.

С идеей невозможно бороться насилием; на идейную же борьбу коммунизм не способен: духовно он мертв. Единственным его оружием остаются насилие и ложь.

Рано или поздно, это неверное оружие изменит. Коммунизм будет смят и уничтожен. В этот день, когда тайное станет явным, будут опубликованы и все подробности того, что в этой книге осталось недосказанным.

Теперь же, выпуская эту книгу, издательство, вместе с автором, повторяет прекрасные слова из «Слова о Полку Игореве», взятые им в качестве эпиграфа: «Кровавые зори свет поведают».

Я писал дневник только до середины декабря 1944 года. С момента вступления в ряды Красной Армии пришлось переменить форму дневника на отдельные короткие заметки, так как увеличилась опасность моего разоблачения.

Поскольку на основании этих заметок мне удалось восстановить изложение событий, я счел возможным сохранить форму дневника и в дальнейшем.

27 сентября 1944 года.

В Хуст я прибыл в 7 час. утра. Ярко светило солнце. В воздухе чувствовалась та свежесть, которой так недостает в больших городах. Маленькие домики словно улыбались мне, утопая в море сочной, буйной зелени.

По улицам торопливо скользили машины с венгерскими полевыми жандармами. На каждом шагу встречались гонвейды. [1]Но это были уже не те гонвейды, которые два года тому назад с песнями уходили на фронт, гордо крича: «А kis magyar пет fe'l a nagy eraszto’l» — «малый венгр не боится большого русского». Нет, это были люди измученные войной, не раз смотревшие смерти в глаза.

Я видел, как они проходили мимо щегольски одетых офицеров, как бы не замечая их. Случись это раньше — не миновать бы им строгого взыскания.

В центре города, в окнах большого магазина обуви, красовались плакаты, изображавшие венгерский кулак, громящий Советский Союз. Кучка гонвейдов, стоявшая перед плакатами, ругала все на свете — и свое правительство, и немцев, и русских.

Коренные жители Хуста, наполовину денационализированные русины, хитро улыбались, покручивая черные усищи.

Хуст мне определенно не понравился. А, ведь, сколько светлых воспоминаний связывало меня с этим городкоч, — гимназические годы, прогулки к развалинам старинного замка, первая любовь.

Я торопился как можно скорее выбраться из Хуста, оказавшегося в непосредственной близости фронта, полного солдат, суматохи и страха перед приходом русских.

Родное село встретило меня очень приветливо. Крестьяне останавливали меня, распрашивали о последних фронтовых новостях, и, радушно улыбаясь, рассказывали мне про свое: кто в селе умер, кто с кем поссорился, кто на ком женился.

Отец не ожидал моего прихода. Я нашел его, измазанного дегтем, возле разобранной телеги за оборогами. [2]

— Пришел? — коротко спросил он меня.

Мы расцеловались. Он осмотрел меня долгим взглядом.

— Возмужал ты, переменился.

— Еще бы! Мне уже 25.

— Школу окончил?

— Да. Я — инженер.

— Ну, иди в хату. Покажись мамке.

Это было лишнее. Мамка уже сама подходила ко мне. В глазах ее блестели слезы.

— Никола, — с трудом выговорила она и осыпала меня поцелуями.

Я до сих пор не опомнился от всего пережитого. Столько впечатлений в один день! С кем я ни говорил, все с нетерпением ожидают прихода русских. О положении на фронтах село осведомлено лучше меня. Тут что-то не в порядке. Есть люди, которые умышленно предупреждают события.

Почему не пришла Вера? Она, наверное, сердится на меня. Если бы она знала, как мне больно. «Крутит любовь с Андреем Кралицким» — как бы мимоходом сказал мне Петька. Я не верю его словам. После всего, что было между нами, она не могла, у нее не хватило бы сил — глупости! Она гордая. Хочет, чтобы я пришел первый. Кто этот Кралицкий? Жаль, что я не спросил у Петьки. Постыдился. Что-же, зайду к ней завтра. Может быть, лучше не торопиться? Сначала нужно узнать, прав ли Петька. Должно быть, прав. В его словах были нотки такой обыденности, как будто он говорил о факте, всем давно и хорошо известном и надоевшем.

Однако, я слишком люблю Веру. С тех пор, как узнал от Петьки про ее новую любовь, не могу отогнать от себя чувство ревности. А отогнать нужно будет. Слава Богу — не маленький! Последние годы моей жизни так основательно изменили мои взгляды на жизнь, были полны такими событиями, что мне ли не побороть и ревность. Прага, Берлин, Варшава, Россия. Тюрьмы, допросы СД и Гестапо. Венгрия, Будапешт. Допросы в Кеймелгарито. [3]И все же я на свободе, я цел, невредим и, не будь Вера, чувствовал бы себя счастливым. Я успел окончить школу в Будапеште, получить диплом инженера, повстречаться с друзьями. Инструкции. Специальное задание. Что-же. Вся жизнь моя до сих пор была борьбой с коммунизмом. Шансов на успех у меня много. Я коренной житель Карпатской Руси. Здесь жил мой прадед, дед и отец. Я никогда не был эмигрантом. У меня есть знакомые между местными руководящими коммунистами. Им-то незачем знать мое прошлое. Кому какое дело, до него?!. Главное, совесть моя чиста. России и русскому народу я никогда не изменял и изменять не собираюсь. Венгров и немцев ненавижу так же, как и все мои друзья, все жители моего родного села, начиная с отца и кончая полунищим овчаром. [4]

Завтра я спрошу у Петьки, кто такой Андрей Кралицкий. Должно быть, парень что ни есть во всех отношениях, если Вера «крутит с ним любовь.

28 сентября.

Отец разбудил меня в три часа утра.

— Может быть, поможешь мне… косить отаву.

Прибежала мамка.

— Старый чорт! Фу! Почему ты его разбудил? Я тебя проучу, ты у меня будешь помнить…

Чтобы прекратить спор, я поспешил уверить мамку, что еще вчера договорился с отцом относительно отавы и что я сам предложил ему свою помощь.

Мамка не особенно поверила мне.

— Я тебя знаю не первый день… Но, если так, пожалуйста…

И все же она еще долго ворчала и упрекала отца.

На дворе отец остановился и начал прислушиваться.

— Слышишь? Это русские пушки.

Его морщинистое лицо, впалые глаза, весь он дышал радостью.

Я тоже слышал глухие выстрелы, но определить, чьи пушки стреляют, русские или венгерские — не решался.

В поле нас остановил Петро Гаврилюк.

— Слышите? — оглядываясь во все стороны, таинственно спросил Гаврилюк. — Это русские пушки!

В этот миг мне так отчетливо и ясно показалось, что все село, вся Карпатская Русь, эта последняя Русь, с благоговением прислушивается к глухим выстрелам и ждет прихода русских.

Во время обеда отец рассказал мне, как его допрашивали венгерские жандармы. Они били его прикладами, мучили, спрашивали, мяли на полу сапогами и опять спрашивали.

— Я ничего не знаю про сына. Я не знаю куда ушел Иван.

— Знаешь, русинская морда, все знаешь и все нам скажешь!

И удары сыпались со всех сторон.

Отец никогда не любил много говорить, и я был удивлен его длинным рассказом. После продолжительного молчания он устремил глаза на восток и, как бы про себя, произнес:

— А сын мой в России. Он скоро придет и рассчитается с жандармами. Как ты думаешь — обратился он ко мне — Иван уже, наверное, лейтенант?

— Не знаю, няньку!

— Ничего ты не знаешь, а еще инженер! — рассердился на меня отец и уже до самого вечера не промолвил ни одного слова.

Я, действительно, ничего не знаю о судьбе брата. Больше того, в Советский Союз убежал не только мой брат, убежали тысячи наших лучших людей. И что известно хотя бы про одного из них — Ничего. Слухи ходят самые разнообразные. Достоверно же известно одно: в СССР существует армия какого-то генерала Свободы. Иногда Москва сообщает имена чинов этой армии, награжденных медалями и орденами. Я и сам слушал не раз такие передачи, но среди фамилий героев знакомых почти не встречал, все какие-то не то чешские, не то еврейские. Если же изредка и встречались знакомые, то они могли быть с таким же успехом украинские, как и карпатские.

Нет, я не могу ничего определенного сказать ни отцу о брате Иване, ни сотне знакомых об их близких. Только с приходом Красной армии узнает Карпатская Русь о судьбе своих лучших сынов.

Вера не пришла и сегодня. Гордая, слишком гордая она. Не был и Петя. Зайду-ка я завтра к нему.

29 сентября.

С утра до самого вечера я работал на поле. После ужина пришел ко мне Петя.

— Пойдем к Линтуру? — предложил он.

Я немного удивился. К какому Линтуру? Что он делает в нашем селе? Зачем приехал? Поговорить с популярным и умным Линтуром я был не прочь.

Мы нашли Линтура в хате его родственников. Он встретил нас по своему обыкновению: не то с искренней, не то с напускной улыбкой. В глазах его играли огоньки тоже весьма неопределенного характера. Можно было подумать, что огоньки эти с затаенной злобой смеются надо всем, но можно было их принять и за доброжелательные. В общем же, годы не изменили Линтура. Он дышал такой же бодростью, как и раньше.

— Вы за присоединение к Советскому Союзу? — спросил он нас как-то неожиданно.

Петя кивнул головой в знак согласия.

— Молодцы! Распространяйте эту мысль во всех слоях нашего народа.

В течение довольно длинного разговора я выяснил следующее: русские круги карпатской интеллигенции уже организованы и ведут пропаганду за присоединение Карпатской Руси к Советскому Союзу.

Приближается время, ожидаемое Карпатами почти тысячу лет. Нельзя упустить удобный случай. Пусть, наконец, чаяния народа превратятся в действительность.

Признаться, я был разочарован в великом уме Линтура. Он говорил так несвязно и запутанно, словно считал нас дураками. Это заставило меня поспешно распрощаться с ним. Моему примеру последовал и Петя.

Чудесная тихая ночь развеяла тяжелое впечатление, оставленное разговором с Линтуром. Я решил узнать у Пети интересующие меня подробности о Вере.

— Все ерунда, Коля. Вера не любит Кралицкого. Не стоит он ее любви. Вера — натура глубокая, Кралицкий же — весьма обыкновенный человек. Он коммунист, умеет петь, рисовать, разводить демагогию. Но толком он ничего не умеет. Зайди завтра к Вере, сам убедишься… Да, чуть было не забыл. Вчера Вера спрашивала меня, почему не заходишь.

Последние слова Пети обрадовали меня.

Помолчав немного, Петя продолжал:

— Линтур подкачал. Я думал, что узнаю от него что-нибудь интересное, и жестоко ошибся. Он рассуждает точно так, как и крестьяне.

— В этом его сила, Петя. Если бы он рассуждал иначе, то ничего не добился бы. В таких делах, как присоединение, нельзя мудрствовать. Нужно действовать без лишних рассуждений.

— Пожалуй, с крестьянами иначе и нельзя, но с нами-то мог бы он говорить более основательно.

— А если не умеет?

— Вот мне так и кажется, что не умеет.

С восточной стороны доносились крики людей и грохот телег. В село въезжал батальон гонвейдов.

— Никак, наши «кровные братья» — с глубоким презрением произнес Петя, подавая мне на прощанье руку.

Зайти мне завтра к Вере или нет — Пожалуй, не стоит. Я все перенесу — перенесет ли она?

30 сентября.

В два часа ночи я проснулся от стука в окно.

— Чижмар!

Я подошел к окну.

— Чего тебе?

Чижмар возглавляет в наших краях партизанское движение. Весной венгры поймали его старшего брата Василия. На допросах Василий признался во всем. Выдал всех, с кем встречался, всех, кто помогал партизанам. Около 300 человек из соседних сел и городов было тогда арестовано. Василия венгры расстреляли в Марамороше. Там же были расстреляны и мои хорошие знакомые — Василий Жупан и Серко.

— Открой дверь!

Я впустил Чижмаря в комнату.

— Передай всем своим знакомым, у кого есть оружие, чтобы уходили к нам в лес.

В темноте я не видел выражения лица Чижмаря, но, судя по голосу, оно должно было быть суровым.

— Ладно, передам. Чего еще хочешь? Не голодаете?

— Нет.

— Когда мне придти к вам?

Чижмар не ответил сразу. Должно быть, мой вопрос озадачил его.

— Когда найдешь нужным.

Чижмар ушел. Я пролежал до утра, обдумывая создавшееся положение.

Связываться с партизанами — опасно. Хотя бы Чижмар. Не мог придти вчера или позавчера? Нет, пришел сегодня, когда в селе целый батальон гонвейдов. С такими людьми не мудрено засыпаться.

Не помогать партизанам — тоже опасно. Когда придет Красная армия, все они начнут кричать о своих геройских подвигах. Им, конечно, будут верить.

Я пойду к ним, но немного позже. Пойду обязательно, должен буду пойти.

Правда, мое отсутствие заметят жандармы. Сделают ли они что-нибудь моим родителям? Судя по их настроению, они не интересуются партизанами.

Для меня же партизанская легитимация — огромная ценность. С ней мне будут открыты все дороги к советским «олимпам».

1 октября.

С утра дождь. Кругом такая грязь, такие лужи, что можно утонуть. В лесах в такую непогоду страшно неприятно.

2 октября.

Дождь не перестает ни на одну минуту. Земля раскисла невероятно. Из хаты выйти нельзя.

3 октября.

Все дождь и дождь. Отец ворчит. Работы много, а — в поле нельзя выйти.

К вечеру немного прояснилось. Я бросил чертежи (все равно толка or них никакого не будет. Разве фирма теперь заплатит? И начал одеваться. Думал навестить Петю, но неожиданное посещение помешало этому. Пришла Вера с Андреем.

Я давно не видел ее. Сначала она мне показалась такой же, как раньше — жизнерадостной, милой, всепонимающей. Но я ошибся — что-то переменилось в ней.