Читаем Диалоги Медведя с Богом онлайн бесплатно

С самого начала оговорю, что это не книга о Медведе (хотя о нем и будет говориться в единственном числе мужского рода, с большой буквы и без уточняющих артиклей); речь о нем самом пойдет только случайно. Мне не столь интересно определять сущность Медведя, сколько попытаться постичь хоть отчасти тот дух девственной дикости, ярким выражением которого он служит. Даже Урсет, первый из медведей, – ведь он непосредственно вышел из рук Творца – все же является символом; он, если хотите, более призрачен, чем реален. Он – имитация самого себя, он – маска. Если всматриваться пристально и достаточно долго, сквозь него можно увидеть далекие горы. Медведь этот – сама матрица, воплощение дикого края.

Мы знакомы с Медведем, даже больше, чем близко знакомы. Медведь и я – одно целое, мы живем внутри общего повествования. Мое индейское имя – Тсоай-Тали, что на языке кайова означает "Юноша Каменного Древа". Тсоай, Каменное Древо – это Дьяволова Башня в Вайоминге. Именно там давным-давно юноша-кайова превратился в медведя, а его сестры поднялись в небо и стали звездами Большой Медведицы. Посредством чудесной силы, скрытой в историях и именах, я сделался перевоплощением того юноши. С тех пор как во младенчестве мне было присвоено имя Тсоай-Тали, я обрел дух Медведя. Для кайова первейшим религиозным самовыражением была Пляска Солнца, а древнейшей памятью крови – мифологическая тьма полого древесного ствола, сквозь который они вышли на этот свет. Они верят, что бизон – воплощение солнца. Но Медведь – это зверь, воплощающий в себе дикую глушь.

Есть народы, не согласные жить в мире без Медведя. Это люди, которые понимают, что без него нет девственого края. Медведь – хранитель и проявление дикости. По мере того, как она отступает – отступает и он. Когда плоть ее попирают и жгут, сокращается священная масса его сердца.

В этих стихах и диалогах Медведь отмечен восприимчивым умом и разумным поведением. Он осторожен, но любопытен; стар, но игрив; брюзглив, но беззаботен; смирен, но мудр. И подобно всем тем оригиналам, чье присутствие, выпав нам на долю, кажется уже необходимым, Медведь является безнадежным мечтателем.

Он слаб зрением, но способен прозревать все до края света и за пределами времен; в глубоком одиночестве следит он за кривыми, что описывают его родичи в ночном небе, отмечая циклы солнцестояний.

Однажды в октябре я пустился в паломничество на поиски Медведя, как внутри себя, так и в безмерной глубине дикого края. Четыре дня простоял я лагерем на восточном склоне горы Тсоай и постился там. На четвертую ночь я ощутил себя на диво освеженным и готовым к переменам. Муки голода, испытанные в течение дня, исчезли. Холодный воздух помог возрождению тела и духа. Вокруг меня царил полный покой. Огромный монолит горы Тсоай вздымался надо мной в мерцающей мгле, словно вал прибоя во власти лунного магнетизма. На время его окружила какая-то аура; затем, по мере того, как ночь все больше погружалась во мрак, его силуэт проступал все резче. С южной стороны над вершиной возникла Большая Медведица, словно звезды с горою вместе вошли в единый круг времени и пространства. Потом созвездие проплыло над горой Тсоай, спускаясь с ее восточного склона. Должно быть, прошло немалое время, но казалось оно всего мгновением. И потом, я тоже взирал за пределы времен, прозревая вневременную Вселенную. Тени сгустились на монолите. И вот в одной из них возник Медведь, встав на дыбы в каком-то едином ритме с горой. Огромный, смутный, невозмутимый. В каком-то смысле я испытал духовную полноту, уже ничего не боясь, ничему не удивляясь. В конце концов, то была цель моего искуса, мое достояние; и все вокруг, представлялось мне, живет в согласии с ходом вещей. Я ушел оттуда более завершенным в своем бытии, чем когда-либо прежде.

А через несколько лет я отправился к людям, для которых Медведь служит святыней. В западной Сибири мне показали атрибуты хантыйского медвежьего празднества – шкуру и медвежью голову, будто маску иного мира, медвежьи лапы, сани, на которых медведя вносят в его дом, его чум. Стоя радом с этими вещами, я ощутил их силу. В их присутствии я постиг тайну призрачности медвежьего духа – как происходит, что Медведь пляшет, пребывая на грани жизни и смерти, свободно минуя их пределы.

Убив медведя, охотник неустанно заботится о его туше. Он умащает ее; он снимает шубу и заменяет ее другой. В санях он привозит тело медведя на край деревни. Там уже собрался народ – приветствовать его и приглашать в гости. Медведя вносят в чум, его личный дом, где он сможет лицезреть все подробности празднества и царить над всем. Охотник отступает, и вперед выходит певец. "Куда идешь ты? – вопрошает певец. Охотник ответствует: "Я иду в дом Медведя." – "Что ж, ведь и я тоже иду туда, – отвечает певец. И он заводит свою сотню песен; а впереди – состязания в борьбе, пляски и пир далеко за полночь.

Что-то внутри меня жаждет диких гор, рек и равнин. Я люблю пребывать в вотчине Медведя, вслушиваться в древнюю горловую музыку его дыхания, и просто знать, что он рядом. И Медведю открыт доступ в мир моих грез. Ибо в этой пещере снов мы с Медведем ощущаем себя дома.

Н. Скотт Момадэй, 1998

ДИАЛОГИ МЕДВЕДЯ С БОГОМ

Неопределённое пространство. Свет на двух стульях, быть может – от уличного фонаря либо китайского фонарика, подвешенного на дереве. ЯХВЕ, Создатель, дремлет, прикорнув на стуле. Входит медведь УРСЕТ – неслышно, осторожно. Замирает на миг у пустого стула, – он не в себе, колеблется. Потом садится.

УРСЕТ

Э-э-э… Кхм! Прости, Великая Тайна. Прости покорно. (Яхве вздрагивает, потягивается, замечает его)Это всего лишь я, Урсет.

БОГ

А? Что? А-а-а, это ты, Урсет! Как дела?

УРСЕТ

Значит, ты знаешь меня?

БОГ

Я-то? Как же мне не знать тебя, Урсет! Ведь я сотворил тебя.

УРСЕТ

Да-да, я видел это во снах. В моих снах я очень маленьким вышел из твоих рук.

БОГ

О, очень маленьким! Ты был едва ли больше крысы. Увидев тебя в этом новом, телесном обличье, я подумал было – уж не вышло ли у меня какой-нибудь ошибки. Ведь я хотел сделать тебя сильным, а тут получилась всего-навсего мокрая крыса… Верно – ты и впрямь вышел из этих самых рук. Из этих самых пальцев, этих ладоней. Из клочка мокрой шерсти я сделал маленький шарик – как помню, из чего-то, проплывавшего по водам, – клочок волос, кусочек плавучей материи. И это был ты! А теперь взгляни – ты стал таким сильным! Не побоюсь сказать, Урсет – ты одно из лучших моих творений. Я горжусь тобой.

УРСЕТ

В твоих руках я обрел свой завершенный вид. Значит, я стал подобен чуду, не так ли? И ныне – разве я не чудесен?

БОГ

Завершение состоялось в свой срок, согласно замыслу; право, то было делом нехитрым – детской игрушкой. (Пауза)Но что у тебя на уме, Урсет? Зачем ты пришел ко мне?

УРСЕТ

Меня гложет забота. Мой непокой тяжек, и нелегко мне говорить о нем.

БОГ

Ты нездоров?

УРСЕТ

Да нет, вообще-то я здоров, спасибо.

БОГ

Тогда…

УРСЕТ

Мне нелегко говорить об этом. Знай я слова…

БОГ

Слова, язык, речь… Снова всё тот же старый-престарый спор о словах… Да, это можно было предвидеть…

Вначале было Слово, видишь ли, и я пребывал в нём. Я был Слово. Мы нераздельны, Слово и я. Ибо имя мое – "Я Есмь". И еще Иегова, и Бог, и Верховное Существо – и Великая Тайна. Надеюсь, ты станешь говорить со мной от чистого сердца, Урсет. И надеюсь, ты сможешь высказать все, что лежит у тебя на сердце, прекрасным, сладостным языком. Ибо я убрал себя нарядом из дивных слов и тонких оборотов речи. Мне глубоко сладок язык моих творений. Насколько я помню, твой голос, Урсет, схож с голосом Человека – vox humana. А его голос – один из лучших инструментов для извлечения звука и смысла в мире – пожалуй что наилучший.

Я внимал бы твоему голосу, Урсет, словно раскату грома, словно волнам океана, бьющим о скалы Могер, словно звукам Пятой Симфонии или Чарльзу Лафтону, когда читает он мою притчу об Иове или о Седрахе, Мисахе и Авденаго; словно строкам Гомера, поющего о Троянских войнах. Я внимал бы ему в словах, резвящихся на рассвете, отдающихся эхом в пещерах Мальпаиса, словах, что вздымает ветер пустынь с первым лучом солнца. Я внимал бы ему в Слове, Урсет, в Слове, что разит и покоит, тешит и губит; в слове, что нисходит во мрак океанских пучин и реет в слепящем сиянии солнца. И Слово это повергло б меня в смятение.

УРСЕТ (после долгой паузы, смиренно)

Как и твое меня, Великая Тайна. Правду сказать – любые слова приводят меня в смятение. Слово Скала смущает меня. Слово Древо приводит меня в замешательство. Дитя уносит мой покой. Слово Печаль лишает равновесия. Любовь повергает на колени. И, однако, молчанием веет от всех этих слов, и вот это молчание тревожит меня всего сильнее.

БОГ

Я вижу, ты в добром здравии, Урсет. При помощи вот этих самых рук я поместил тебя среди сил земли, воздуха, огня, воды, речи – и безмолвия.

Ты вполне можешь говорить со мной, Урсет. Ты можешь довериться мне, и знай, что ты пребываешь в своем имени и в словах, содержащих твою историю, как и я пребываю в своем имени и в той истории, из которой все прочие черпают исток и бытие, от начала дней и до конца времен.

УРСЕТ

Ты – Великая Тайна.

БОГ

Я есмь то, что я есмь. И в этом все. Я цель твоего бытия. Я сказитель и сказ, явленный в твоих словах и в твоем голосе.

УРСЕТ

Я – существо, сотворенное из плоти и крови, из костей и волос. А ты – Бог, сотворенный из слов.

БОГ

Ты есть Урсет. Я есмь Яхве.

УРСЕТ

В моём слове и в сердце моем я есмь Урсет. Ты есть Яхве.

БОГ

В твоём слове и в сердце твоем.

УРСЕТ

Можно ли мне являться к тебе ещё – в словах?

БОГ

Явись мне ещё в словах, Урсет.

УРСЕТ

Вот – я принес нам угощение.

БОГ

А-а, черника! Спасибо, Урсет. Как мило!

УРСЕТ

Надеюсь, ты любишь ягоды. Их можно есть как я, не стесняясь. Пусть станут лиловыми язык и губы! Пусть сок каплет на бороду! Тогда все будут знать, что мы ели красно-сине-лиловые, спелые, чудные, стреляющие соком ягоды!

БОГ (громогласно)

Ха! Станут думать, будто мы обсуждаем вещи серьезные. Дела государственной важности – может, даже вопросы военной стратегии. Два старых вождя в мудром совете бормочут, корча гримасы. Наша грудь залита красным, словно кровью… А на деле, Урсет, мы не делали ничего подобного – мы просто ели ягоды!

УРСЕТ

Мы ели их с превеликим наслаждением.

БОГ

В беспечной жадности, в порыве неистовства, в безудержной ярости.

УРСЕТ

Совсем как дети или как медвежата!

БОГ

И как дети, и как медвежата.

УРСЕТ

Знаешь, эти ягоды вызрели на солнце так славно – вон там, на пологом склоне.

БОГ

Да, вон в том кустарнике. Чудные ягоды. Я и правда очень люблю их.

УРСЕТ

Правда, и я тоже люблю их.

БОГ

Позволь заметить – ведь это в твоей природе.

УРСЕТ

А знаешь, я хотел поговорить с тобой об этом.

БОГ

О том, как ты любишь ягоды?

УРСЕТ

Ну… В общем-то, о моей природе – и о твоей, прости за дерзость. О природе… вещей.

БОГ

Понимаю. Да… Что ж, Урсет, это вопрос увлекательный. Немало размышлял я о природе вещей, их исконных свойствах и признаках, их глубинном смысле. А нет ли у тебя конкретных вопросов, вопросов поточнее? Ведь этот предмет требует какого-то тезиса, концентрации, не правда ли? Легко утонуть, погружаясь в природу вещей…

УРСЕТ

Ягоды! Я медведь, и в моей природе, как я ее понимаю, наслаждаться ягодами, но в твоей ли то природе? Кажется, нет. Наш друг Пес к ягодам равнодушен. Равнодушна к ним и сестра Рыба. И не знаю уж, что думает о них Человек. Я медведь, и все знают, что я едок ягод и рыбы. За свою жизнь я перепробовал немало собачины, но нахожу это мясо безвкусным. А мысль о человечине мне претит.

БОГ

Потому что в этом случае речь шла бы о людоедстве.

УРСЕТ

Но я ведь не человек.

БОГ

Ты не человек. Но человеку подобен.

УРСЕТ

Но где же во всём этом моя природа? Я медведь, старый медведь, первозданный медведь, выживающий из ума зануда-медведь, и всё же я безрассудно жаден до ягод. В моей ли природе спать под снегом? В моей ли природе голодать, стариться, умирать? А где во всем этом твоя природа, Великая Тайна? Я теряюсь…Я и правда теряюсь.

БОГ

Ты сродни тем, кто рождается, старится, умирает. Ты один из многих, Урсет, но ты еще и неповторим. Твоя природа единственна в своем роде. Ты неповторим в своем роде и сам по себе.

УРСЕТ

Так же, как ты?

БОГ

Также, как я.

УРСЕТ

Временами мне бывает так одиноко, что хочется умереть.

БОГ

Мне всегда одиноко. И я не могу умереть.

ЯХВЕ и УРСЕТ сидят за столом друг напротив друга. На столе чайные чашки и корзинка ягод.

БОГ

Урсет, старина, я замечаю, что ты встревожен и словно хочешь поговорить со мной о чем-то.

УРСЕТ

Да, Великая Тайна. У меня есть кое-что на уме.

БОГ

Не смущайся, Урсет. Пожалуй, я и знаю, что ты мне скажешь. Уж так оно у меня повелось исстари. Но я бы хотел, чтоб ты сам сказал мне о том, что у тебя на уме. Молю тебя, скажи – что это?

УРСЕТ

Вот! "Молю тебя, скажи…" – в самом деле, Великая тайна. Умолять. Молить. Я думал о молитве.

БОГ

Да? Вот как! И что же думал ты о молитве, Урсет?

УРСЕТ. Я думал, что и хотел бы помолиться, да не знаю, как.

БОГ

Но это же чепуха. Конечно, ты знаешь, как нужно молиться. Ты знал это со дня своего рождения; я позаботился об этом. Даром молитвы я наделил всех своих созданий.

УРСЕТ

Но я не ведаю, что такое молитва. Откуда знать мне, как надо молиться? Расскажи мне, молю тебя – что такое молитва?

БОГ

Это общение с Богом, Урсет, только и всего. И еще это безмолвие, из которого исходят твои слова.

УРСЕТ

Я молюсь и сейчас, Великая Тайна?

БОГ

Все время, пока мы говорим.

УРСЕТ

Можно спросить – а ты молишься?

БОГ

Ревностно, неустанно. Это все, что я делаю; ведь молитва – это я сам.

УРСЕТ

Будь так добр, помолись за меня. Вот сейчас. За меня.

БОГ

Молюсь, чтобы ты пребывал невредим во все твои дни, чтоб ты жил полной жизнью, чтобы ты повидал то, чего не видал прежде, и чтоб из увиденного тобою было больше прекрасного, больше приятного, чем наоборот. Я молюсь, чтоб ты легко держал равновесие земли и небес, чтоб ты смеялся и плакал, познал волю и меру, изведал радостей и печалей, наслаждений и боли, много жизни и совсем мало смерти. Молюсь, чтоб ты возблагодарил дар своего бытия, и молюсь, чтоб ты вознес хвалу жизни как подобает, во благе и смирении, со всей глубиной голоса, присущего твоему духу. Я молюсь, чтоб ты был счастлив в любви на рассвете и чтоб возлюбил еще сильней на закате. Аминь.

УРСЕТ

Аминь.

БОГ

Нынче ранним утром, Урсет, когда шел ты вдоль русла ручья Фрихолес, послышалось мне, будто ты говорил что-то.

УРСЕТ