Читаем Сверхновая американская фантастика, 1994 № 06 онлайн бесплатно

Вступительную статью для рождественского номера я пишу в ночь накануне Ивана Купалы. Купальская ночь, по существу, очень созвучна христианскому Рождеству славится мощь животворящих сил на фоне сожаления о предстоящей гибели Девы-Солнца во мраке Зимы-Марены, празднуется целебная сила воды и света. Солнцеворот — 24 июня, солнце играет и топится в живительных потоках грозовых дождей, омывается в светлой росе, вольной воде рек. Может, неслучайно и созвучие: Купала — искупление… А Иисус Христос был рожден Девой Марией, как известно, во искупление. «Куп» — свет белый, ярый, символизирующий буйно растущий живой мир.

На пороге долгой ночи нужно всколыхнуть все душевные силы, припомнить все проступки и поискать в себе ростки добра. Литературная традиция рождественского рассказа ведет начало от древних поверий о космических силах, властвующих над жизнью человека. В современной научной фантастике и фэнтези рождественский рассказ продолжает жить: Христос под Рождество приходит на Луну, как в одноименном рассказе англичанина Дэвида Редда, волшебная рождественская ночь дает шансы изменить свою жизнь героям рассказа Дина Уэсли Смита «Подарки музыкального ящика».

Авторы номера исследуют тревожную грань между жизнью и смертью, на которой в XX веке стало привычным держать целые народы, ту грань, которую, собственно, и преступают убийцы, сталкивая за нее свои жертвы, но жертвы могут и воскреснуть… «Мертвец», написанный Джоном Браннером в «заочном» сотрудничестве с Борхесом, и целое «Племя мертвецов» Кэрри Ричерсон вряд ли кого оставят равнодушными, а главное — напомнят, что гибнуть могут совершенно безвинные, зато губители несут в себе свою кару. Или черную карму, кто как привык считать, кто во что верит. А пока людям свойственно искать решений, освобождающих их самих от необходимости такие решения принимать. Оттого-то так притягательна становится «Чужая святыня» из рассказа одной из сверхновых «звездочек» «F&SF» К. Д. Вентвортс.

Великая власть магов над судьбами людей и вещами видима непосвященным, но покупается часто неоценимыми страданиями, как у Мерлина из рассказа Майка Резника «Зимнее солнцестояние». Мерлин взывает о помощи…

Последний наш номер в этом году мы завершаем подборкой «Средиземье — Земноморье — Лукоморье», где помещаем новый перевод малоизвестного произведения Толкиена (Толкина, в некоторых написаниях), вариацию по мотивам толкиеновских сказаний «Возвращение» Н. Эстель и две статьи о творчестве Профессора. Зинаида Бобырь была первой в нашей стране переводчицей Толкиена (как, впрочем, и первооткрывательницей Станислава Лема, Рэя Брэдбери, Роберта Хайнлайна для русского читателя, среди многих других фантастов Европы и Америки). Ее перевод, однако, увидел свет только в последний год жизни Зинаиды Анатольевны, да и то в сильно урезанном варианте. Верстку ей читали, сама переводчица тогда почти ослепла, хотя внутренним взором всегда видела золотые леса Лориена, могла истолковать любой эпизод саги Толкиена, с особой симпатией относилась к Голлуму. Статья Зинаиды Бобырь в нашей «Сверхновой» — дань памяти этому замечательному человеку в российской фантастике. В тексте сохранена авторская орфография и специфичная лексика К примеру, хоббитов 3. Бобырь называла только Коротышами, а Гандальф был для нее всегда Кудесником, чему у нее существовало свое объяснение.

На сегодняшний день общий тираж произведений Толкиена в России (библиография книг Профессора на русском языке завершает номер) превысил шесть миллионов экземпляров. Появилось несколько разных переводов «Властелина…», имеющих своих почитателей и критиков. В статье Конст. Заводских сопоставляются переводы и предлагается авторский взгляд на сложившиеся тенденции, который может показаться любопытным современным «толкиенистам».

Но какие бы силы ни толклись на том историческом пятачке, где мы с вами находимся, Зима все равно поворачивает на Лето. А потому — с Рождеством Вас, дорогие читатели!

И надеемся на встречу в Новом, 1995, году!

Я позвонил ему на раскопки по нашему личному коду. Как только на экране появилось лицо Райха, мне сразу полегчало. Не хочет ли он поужинать со мной, поинтересовался я. А что, есть какая-то срочная причина, спросил он в ответ. Нет, просто мне стало лучше и захотелось поужинать в компании, говорю ему. На удачу несколько директоров Урановой Компании собирались возвращаться с раскопок в Диярбакыр на шестичасовой ракете. Райх обещал прибыть с ней.

Выключив телескрин, я впервые задумался, почему Вайсман ни с кем не делился открытием. Мысль о том, что тебя «подслушивают» — словно кто-то контролирует твой канал телескрина, — вынуждает вести себя спокойно, сдерживать свои мысли, направляя их исключительно на пустяки.

Внизу, в директорском ресторане, которым и мы могли пользоваться, я заказал ужин. Здесь, мне казалось, будет безопасней. За час до прибытия Райха я прилег на кровать, закрыл глаза и постарался расслабиться до полного прояснения сознания.

Удивительно, но в тот момент это было совсем нетрудно. Даже наоборот, это упражнение подняло настроение. Я стал понимать кое-что о себе. Как неисправимого «романтика» меня частенько охватывала скука, причина которой была в недоверии к миру. От него не отвернешься, не отведешь глаза, не выбросишь из головы, поэтому надо сидеть, уставившись в потолок вместо того, чтобы слушать музыку или размышлять об истории сидеть и быть начеку. Да, теперь я знал, мой долг — научиться начисто отключаться от внешнего мира. Я понял, что имел в виду Карел: для паразитов самое главное — отвлечь наше внимание от них. Стоит узнать об их существовании, как тут же человек обретает новые силы и новые цели.

Ровно в половину седьмого пришел Райх. «А ты выглядишь молодцом,» — заметил он. Выпили мартини, и Райх рассказал о ситуации на раскопках — там вышла большая перебранка из-за того, под каким углом рыть первый туннель. В семь мы спустились поужинать. Столик достался в спокойном месте, у окна; несколько человек в зале кивнули нам — за последнее время мы стали международной знаменитостью. Заказали засахаренную дыню, и Райх потянулся за картой вин.

— Давай сегодня больше не пить, — предложил я, забирая у него карту, — потом поймешь, почему. Нам обоим нужна сегодня трезвая голова.

Райх недоуменно взглянул на меня:

— Что с тобой? Помнится, сегодня никаких дел не намечалось?

— Мне пришлось так сказать. То, о чем я собираюсь поведать, надо держать в секрете.

Он улыбнулся:

— Тогда, может поищем микрофоны под столом?

Я сказал, что не стоит, поскольку ни один из соглядатаев не поверит тому, что я сейчас скажу. Райх вопросительно уставился на меня. И я начал:

— Скажи, я произвожу впечатление нормального человека?

— Разумеется!

— А если я тебе заявлю, что через полчаса ты в этом усомнишься?

— Слушай, ради Бога, брось нести чушь. Я же знаю, что ты не псих. К чему ты все это говоришь? Ты хотел рассказать что-то о подземном городе?

Я покачал головой. А так как Райх окончательно был сбит с толку, начал объяснять, что весь день читал бумаги Карела Вайсмана:

— Кажется, я понимаю, почему он покончил с собой.

— Почему же?

— Лучше ты сам это прочти. Его объяснения будут лучше моих. Но главное, я не верю ни в его сумасшествие, ни в самоубийство: не знаю каким образом, но он был убит.

При этом меня не отпускала мысль, не начал ли он уже считать меня сумасшедшим? Я старался выглядеть как можно спокойнее, рассудительнее. Нет, за психа он меня по-прежнему не считал. Он лишь предложил:

— Слушай, если ты не против, давай все-таки потом выпьем. Мне действительно хочется.

Пришлось заказать полбутылки «Нюи Сен-Жорж» и помочь ему с ней расправиться. Без лишних слов я изложил теорию Вайсмана о паразитах мозга. Для начала я напомнил о своих переживаниях на стенах Каратепа и о нашей беседе после этого. По ходу рассказа я еще больше проникся симпатией и уважением к Райху. По идее, он должен был поднять меня на смех и послать к черту после первой же фразы, ведь то, что я пытался объяснить, казалось откровенным бредом. Однако он понял — если я нашел в бумагах Вайсмана нечто такое, что убедило меня, то ему тоже стоит ознакомиться с ними.

Я помню, как мы возвращались в номер после ужина, и я вдруг ощутил нереальность происходящего. Если я прав, то между нами только что состоялся самый важный в истории человечества разговор.

Интересно, подумал я, глядя на гигантскую фигуру Райха, поднимавшегося по лестнице впереди меня, неужели он по-настоящему поверил в эту научную фантастику? Теперь все зависело от того, насколько он поверил мне.

В комнате мы выпили апельсинового сока. Теперь Райх понял, почему я хотел сохранить трезвую голову. Он не стал курить. Я протянул папку с «Историческими размышлениями» и показал на впечатанное сверху предложение. Сидя рядом, я еще раз перечитал записки вместе с ним. Закончив читать, Райх встал и долго расхаживал по комнате, не проронив ни слова. Наконец я произнес:

— Надеюсь, ты понимаешь, какой опасности я подвергаю твою жизнь, если все это — не бред сумасшедшего?

— Это меня не волнует. Опасность и раньше была. Но я хотел бы узнать, насколько она реальна. Я же еще не сталкивался с вампирами мозга, поэтому мне трудно судить, — ответил он.

— Я тоже не сталкивался и знаю не больше твоего. В бумагах Вайсмана полно рассуждений о них, но нет ничего определенного. Придется начать почти с нуля.

Он смотрел на меня несколько секунд и затем спросил:

— Ты действительно в это веришь?

— Лучше бы не верить.

Просто абсурд какой-то: мы разговаривали языком героев из романа Райдера Хаггарда[2], однако все происходило наяву. Мы еще с полчаса поболтали о всякой ерунде, и затем Райх заявил:

— Мы должны немедленно сделать вот что: надо наговорить все это на магнитофонную кассету и оставить ее на ночь в сейфе. Если с нами что-то случится ночью — эта запись послужит предупреждением. Двоих принять за сумасшедших будет труднее, чем одного.

Он был прав. Я достал свой магнитофон и надиктовал выдержки из записок Вайсмана. Затем слово взял Райх. Он сказал, что до конца не уверен — сумасшествие это или нет, но что все сказанное звучит довольно убедительно и оправдывает меры предосторожности. Мы по-прежнему не знаем, как умер Вайсман, но у нас на руках его дневник с записями, сделанными за день до гибели, и они кажутся вполне здравыми.

Когда кассета закончилась, мы запечатали ее в пластиковую коробку и отнесли на ночь в сейф банка Урановой Компании. Затем я позвонил управляющему и объяснил, что мы положили в сейф кассету с важной информацией и просим подержать ее там до тех пор, пока не понадобится. Наш расчет был прост — он решил, что информация касается раскопок и участия в них, поэтому обещал взять хранение кассеты под свой контроль.

Теперь пора и поспать: я объяснил Райху, что над бодрым мозгом у паразитов меньше власти. На всякий случай мы решили держать телескрины включенными всю ночь и после этого разошлись по комнатам. Недолго думая, я принял сильное снотворное — хотя было всего лишь десять вечера — и лег в постель. Я старался ни о чем не думать и не отвлекаться, поэтому моментально заснул.

Райх разбудил меня в девять утра. В голосе его послышалось облегчение после того, как я сказал, что у меня все в порядке. Через десять минут мы встретились за завтраком.

Только теперь, сидя в залитой солнцем комнате и попивая апельсиновый сок, мы наконец всерьез задумались о паразитах. Свой разговор мы полностью записали на магнитофон. Для начала обсудили проблему «конспирации» — сколь долго мы сможем держать в секрете от паразитов наши знания о них — и пришли к выводу, что ответа на это получить неоткуда. Поскольку, Вайсман прожил полгода после того, как обнаружил их присутствие, непосредственная опасность, видимо, нам не угрожала. К тому же они знали, что Вайсман сам на них выходит, и всячески пытались помешать его сознанию заниматься этой проблемой. С самого начала Карел был для них «меченным». С другой стороны, за день до того, как я прочитал «Исторические размышления», я не чувствовал никакого чуждого присутствия, а потом, когда появлялось ощущение тревоги и чувство паники, я быстро справлялся с ними и чувствовал себя здоровым и душевно и физически. Это уже обнадеживало. (Моя бабка как-то рассказывала, как в начале последней мировой войны все выглядели как никогда счастливыми и жизнерадостными. И теперь я понял, почему.)

Видимо, «они» до сих пор не обнаружили, что секрет Вайсмана разгадан. Впрочем, это неудивительно — мы же не знаем, сколько их, но если они контролируют 5 миллиардов жителей планеты, то за всеми им не уследить. Предположим, сказал Райх, что теория Юнга верна, и человечество действительно обладает единым огромным разумом, безбрежным океаном «подсознательного». Допустим также, что паразиты обитают на дне этого океана и стараются не приближаться к поверхности, чтобы не быть замеченными. Тогда, откуда им знать, что мы давно знаем об их существовании? Видимо, Вайсман слишком бурно отреагировал на свое открытие и спугнул паразитов.

Накануне мы решили, что лучший способ изучения паразитов — погружаться при помощи наркотиков в глубины собственного сознания. Теперь это казалось опасным. Что же нам оставалось помимо наркотиков?

К счастью, у Вайсмана и об этом было написано. Внимательно просмотрев «Размышления», мы нашли ответ. Да, только феноменология Гуссерля подходила нам как метод. Гуссерль собирался составить карту «структурного сознания» — своего рода «географию» разума, используя лишь, что относится к анализу сознательных процессов. В этом была здравая мысль: если вы продвигаетесь с картой по незнакомому континенту — скажем, по джунглям Венеры, — то вам не придется понапрасну плутать в трех соснах. Вы будете полагаться на свои приборы и на свой вертолет. Самое главное — уметь различать, что за местность под вами. Так и с географией человеческого разума — главное, не зарываться в сферы подсознательного, а уяснить в доступных образах, что нам действительно известно о нашем сознании. Обладая такой картой, можно пройти пешком от Парижа до Калькутты без географического атласа. Хоть до Одессы шагай. Если бы у нас был атлас человеческого сознания, мы смогли бы исследовать всю территорию от смерти до мистических видений, от кататонии[3] до гениальности.