Читаем Моя Дилор онлайн бесплатно

Annotation

«Библиотека Крокодила» — это серия брошюр, подготовленных редакцией известного сатирического журнала «Крокодил». Каждый выпуск серии, за исключением немногих, представляет собой авторский сборник, содержащий сатирические и юмористические произведения: стихи, рассказы, очерки, фельетоны и т. д.

booktracker.org

*

1. ОТ ПЕРВОГО РАССКАЗА

КАК Я ПИСАЛ СВОЙ ПЕРВЫЙ РАССКАЗ

МОЯ ДИЛОР

ДРАКОН НА ПЛОЩАДИ

ДОПИНГ

Я — ПРОТИВ!

ЛЕВ

СИЛЬНЕЕ СМЕРТИ

КОРРИДА

ДУЭЛЬ ВЕЖЛИВОСТИ

ЧУДЕСА ВОКРУГ НАС

ДОЛГ ЧЕСТИ

НОВЫЕ ИСТОРИИ О ХОДЖЕ НАСРЕДДИНЕ

2. ИЗ НЕВЫДУМАННОГО

ЛЮБОВНАЯ ИСТОРИЯ СО СЧАСТЛИВЫМ КОНЦОМ

НАУЧНЫЙ ПОДБАННИК

РАСПРАВА

НУ ПРЯМО КАК В КИНО

ПУТЬ К ПОБЕДЕ: ТРИ СУДЬБЫ

Более подробно о серии

INFO

Мурад ТИЛЛАЕВ

МОЯ ДИЛОР

*

Рисунки С. СПАССКОГО

Библиотека Крокодила, 1990

Дружеский шарж В. МОЧАЛОВА

Если Одесса является общепризнанной всесоюзной столицей юмора, то у нас в Узбекистане есть свой, республиканский центр смеха — Коканд. Каждый его житель, хочешь не хочешь. обязан быть аскиячи — острословом.

А я родом из Коканда.

*

Мурад Тиллаев родился в 1952 году в городе Коканде Ферганской области, в семье рабочего.

После школы и армии, перепробовав несколько профессий, Тиллаев становится на путь профессионального журналиста. Он работает корреспондентом в узбекских газетах «Коммунизм тонги», «Ленин учкуни», «Кишлок хакикати», в республиканском сатирическом журнале «Муштум», редактором Узгостелерадио.

Мурад Тиллаев — автор многих юмористических рассказов, фельетонов и очерков, член Союза журналистов СССР. В «Крокодиле» печатается с 1981 года.

1. ОТ ПЕРВОГО РАССКАЗА

ДО ПОСЛЕДНЕГО…

КАК Я ПИСАЛ СВОЙ ПЕРВЫЙ РАССКАЗ

Я начал писать его не с бухты-барахты. Я понимал, что нужно выдумывать завлекательный сюжет. Некоторые думают, что писатели берут сюжеты из жизни— это вранье. Пока вы будете дожидаться какого-нибудь интересного случая, чтобы его описать, жизнь пройдет, и напечататься вы просто не успеете.

Так вот: местом действия я избрал Каракумы. Там работает изыскательская партия. В партии работает задумчивый романтик Рустам. В той же партии работает резвушка-хохотушка Мухаббат. Рустам влюбился в ее черные косы.

Мухаббат работает таксатором (это я позже проверю, не забыть только — что это такое, таксатор, и бывают ли таксаторы в изыскательских партиях). И все бы хорошо, но на вертолете прилетает фотокорреспондент из областной газеты. Он снимает жизнь изыскателей. Он красивый, высокий. Вот Мухаббат и влюбилась в него.

Ему тоже очень нравится чернокосая Мухаббат, но долг зовет его в родную редакцию, да и вертолетчики торопят. Фотокорреспондент улетает, а Рустам терзается. Ведь зарождающееся чувство Мухаббат зародилось на его глазах, он свидетель.

Мухаббат тоже стала задумчивой, как и Рустам. Оба они задумчивы, но каждый о своем. И вот, задумавшись о фотокорреспонденте, Мухаббат наступает на гюрзу, и гюрза кусает ее в пятку.

Задумчивый Рустам бросается в палатку, где хранится антигюрзин (это условное название я потом уточню), но он очень волнуется, потому что любит Мухаббат, и от волнения разбивает склянку с антигюрзином. Тогда он самоотверженно высасывает змеиный яд из пятки любимой.

Так стресс начисто вышиб из Мухаббат мысли о красавце фотокорреспонденте, и она замечает самоотверженную любовь Рустама, его благородство и такт. В ней загорается ответное чувство.

Но — поздно! Оказывается, у Рустама была ранка на губе, яд гюрзы проник туда, и молодой романтик умирает на глазах возлюбленной. Она глядит на ужасно изменившееся лицо Рустама и в отчаянии рыдает над его телом.

Это я вкратце описал сюжет, а в рассказе все было подробнее и интереснее. А уж концовка получилась такая трагичная, что я даже заплакал, перечитывая напечатанный на машинке рассказ. Пришлось закапанную слезами страницу перепечатать.

А редактору журнала мой рассказ не понравился.

— Чушь! — сказал он. — Чушь и патология. Хотя в описании природы у вас есть находки. Вот то место, где вы описываете островки маков на песке. И жука-навозника.

— А патология — это что? — спросил я.

— Натурализм. Отвратительные описания физиологических подробностей. Это распухшее лицо у покойника — бр-р! Вы думаете, читателю это понравится? Учитесь у классиков — они никогда не позволяли себе такого.

— Но у Пушкина, помните? «И в распухнувшее тело раки черные впились»…

— Пушкина вы оставьте, — поморщился редактор. — Ну, подумайте: человек умирает от змеиного укуса. Приятно такое читать?

— Что ж такого? А «Из мертвой главы гробовая змея…»? Вещий Олег.

— Я уже просил вас не трогать Пушкина. Переделайте конец и приносите.

Ну, я переделал. Рустам высосал яд, но не умер. Мухаббат его все равно полюбила.

И это редактору не понравилось.

— Какая-то мелодрама. Не может девушка так просто полюбить, раз раньше даже внимания не обращала. И выкиньте эту несчастную змею, глупости все это.

Я в душе не был с ним согласен, но что толку спорить? Я ввел в рассказ дядю Мухаббат, который на верблюде приехал проведать племянницу. Дядя поссорился с Рустамом и увез Мухаббат в город.

Этот вариант снова был забракован. Тогда дядя простил Рустама, и Мухаббат осталась в партии, но тут появилась дочка начальника партии, которая отбила Рустама у Мухаббат…

В общем, я переделывал рассказ три года.

К началу третьего года как-то сама собой исчезла Мухаббат, я и не заметил. Дочка начальника партии почему-то вышла замуж за дядю Мухаббат, хотя он, по-моему, со своей основной женой не разводился, и вообще у него было уже девять внуков. Таким образом, Рустам оказался не у дел, и мне пришлось заменить его тремя футболистами из «Пахтакора». Что они делали в пустыне — было неясно, и редактор стойко боролся с каждым из них в отдельности. Но они объединились в кооператив по выделке дубленок, и редактору пришлось сдаться. Вернее, он избрал компромиссный путь — ушел на пенсию. Женщина, сменившая его, придерживалась крайне радикальных взглядов, и мой рассказ был отвергнут навсегда.

Благодаря ему я приобрел колоссальный писательский опыт, и меня взяли в молодежную газету младшим редактором. Я воюю с десятками Мухаббат и Рустамов, лезущими напролом из рукописей начинающих авторов. И пишу новый рассказ.

МОЯ ДИЛОР

Начну с того, что я ее люблю.

Это потому, что многие считают, что я попал под ее каблук, что я не мужчина, а размазня, растяпа, тряпка, что она крутит мной, как хочет. Я знаю, что об этом шепчутся за моей спиной и, похихикивая, показывают на меня пальцем. А некоторые друзья говорят мне прямо в глаза:

— Мурад, опомнись. Мужик ты или нет? Разве можно так подчиняться? Или у тебя характера не хватает?

Я обдумываю их слова. Нет, характер у меня есть. Я, например, решил бросить курить— и бросил в одночасье. Я никогда не молчу, если вижу, что человек не прав — будь он хоть самый важный начальник. Наконец, совсем недавно я выдворил двух хулиганов из троллейбуса. А парни были здоровые и сопротивлялись. Один мне успел фингал под глаз посадить. И весь троллейбус струсил, никто мне не помог. Ну и ладно, я и один справился.

Так что это — отсутствие характера?

А мою Дилор я просто люблю. Она же женщина. Женщинам свойственны капризы и прихоти, такими уж их создал аллах.

Впрочем, надо сказать, мы спокойно прожили вместе два года, а началось это потом.

Дело в том, что на нижнем этаже поселился новый сосед, и вот жена его, Кларахон, как-то быстро сошлась с моей.

И каждый вечер, когда я приходил с работы домой, я только и слышал от Дилор:

— Кларахон считает…

— Кларахон сказала…

— Кларахон надела…

— Кларахон купила…

Одним словом, Кларахон стала диктовать нам, как жить.

Кларахон купила умопомрачительную сумку, всю в таких тоненьких веревочках. Веревочки болтаются со всех сторон. В общем, как будто кот с очень прочными когтями разодрал мешковину, а потом, когда он заснул, эту мешковину еще кое-где погрызли мыши. Вот такая фактура у сумки.

Ей-богу, Дилор не сомкнула глаз этой ночью. Она жалостно вздыхала и постанывала, я даже испугался было:

— Ты не заболела, киска?

— Достань мне такую же сумку, Мурад. Ну, пожалуйста. Я на улицу не смогу выйти без нее. Это модно, понимаешь? Ты же не хочешь, чтобы надо мной смеялись?

Ну, конечно, я не хотел. И я достал ей такую сумку на следующий день. Как достал — уточнять не будем. Просто у меня есть кой-какие каналы и связи. О них сейчас открыто говорить не принято.

Вторым был японский зонтик. Его я не смог сразу достать. Пришлось звонить другу в Самарканд, друг помог.

Пока доставался зонтик, Кларахон купила импортный кухонный гарнитур. И, конечно, моя Дилор в тот же вечер замурлыкала:

— Мурадик, помнишь, тот парень, с которым вы вместе учились, он сейчас в мебельном магазине работает, что на Чорсу…

— Помню, конечно.

— Попроси его, Мурадик. По старой дружбе. Ну ведь правда же — у нас не кухня, а позор. Эти табуретки… Этот стол, который вечно качается… Мне стыдно людей в кухню позвать.

— Зачем же людей в кухню звать? Пусть проходят в комнаты, там вроде бы все обставлено нормально.

— Сейчас модно гостей на кухне принимать, я и светильники туда новые купила. А ты уж насчет гарнитура постарайся, хорошо?

Я постарался. Ну что, выходит, я размазня? Не знаю. Я просто люблю ее, мою Дилор, вот и все.

Гарнитур был действительно великолепный. Болгарский. И цвета такого неопределенного, туманного. Под грецкий орех. Восемь предметов, включая кресло-качалку. Это же здорово варишь себе кофе, покачиваясь в кресле туда-сюда. Это в Америке не у всех такое.

Потом были джинсы-варенки. Красивые, ничего не скажешь. В такую изумрудную искорку.

Тут у меня внутри завелись два червячка: моральный и материальный, так я их назвал.

Моральный: а не становимся ли мы рабами вещей? Не зря такой термин расхожий появился — вещизм. Люди заболевают вещизмом, гребут под себя, не зная покоя. Панасоники, тойоты, монтаны, адидасы… Тут ведь не остановишься.

Ну, а насчет материального червячка объяснять, я думаю, не надо. Я не Онассис и мясником в гастрономе тоже не работаю. Правда, есть у меня дядя по материной линии, он дынями торгует, но ведь это дядя, а не я. Все мои сбережения как половодьем смыло.

Тут Кларахон купила сверхпородистую собаку. Бассет называется. Такая ушастая уродина. Башка как сундук, а ноги короткие. Морда печальная-печальная. Это мне понравилось: соображает, значит, как она выглядит, не задается.

Понятно, моя Дилор жить без такой же собаки не может.

Я попытался с ней серьезно поговорить.

— Киска, — говорю, — ты заболела вещизмом. Лечись, пока не поздно.

— Ну уж неправда, — отвечает она. — Вещизм — это когда без смысла накупают чего ни попадя, а мне только самое необходимое требуется. И модное. Как у Кларахон.

— Собака бассет — это так уж необходимо?

— Собака не в счет. Ты же о вещах говоришь. Собака — какая же это вещь? Это друг человека.

— Друг-то друг, а ты знаешь, сколько этот друг стоит? Ты видела мою сберкнижку? Там осталась совсем небольшая цифра, хоть и двузначная, — восемьдесят семь копеек.

— Попроси у дяди. Он дынями торгует.

— Ты так говоришь, словно он спекулянт. Он торгует, да, но он их выращивает. А это большой труд. Ты вырастила хоть одну дыню?

— Ну, не всем же выращивать, кто-то и есть должен…

Ладно. Съездил я к дяде. Неловко, конечно, просить. Правда, дядя у меня — старик душевный.

— Понимаю, племянничек, — говорит. — У вас все так дорого в городе. А жена у тебя молодая, красивая. Одеться ей хочется. Да и тебе хорошо бы куртку сменить. Мы в кишлаке и то лучше одеваемся.

Я посмотрел на свою куртку — да, не новая. Я, правда, на это внимания не обращал — была бы теплая, и порядок. Но дяде поддакиваю.

— Да, — говорю, — пора куртку купить.

Ну, о том, что деньги — на собаку, конечно, молчу.

Дал он мне семьсот рублей.

— Держи. Будут — отдашь, нет — потерпим. Ты только к сердцу близко не принимай. Поцелуй свою красавицу.

Вернулся я домой, поцеловал свою красавицу и через неделю достал ей собаку. Правда, не бассета — не было бассетов, Кларахон последнего себе вырвала. Но и я не хуже приобрел — бультерьера. Он выглядит посвирепее, правда, башка тоже как казан для семейного плова, и разрисован полосами на манер кошки. В общем, добротный пес, ну, не пес еще — щенок двухмесячный. А по шкале моды стоит вровень с бассетом.

Не прошло и трех дней — бультерьер погрыз нам весь кухонный гарнитур, сжевал японский зонтик и сумку, ту, что из веревочек. Сумка ему особенно понравилась — все веревочки он растаскал, разложил по отдельности. Некоторые проглотил.

Дилор в отчаянии, а я молчу. Что я могу сказать? Не мои все это идеи, я ведь только исполнитель. Но, честно говоря, к бультерьеру у меня появилось некоторое товарищеское чувство, не зря говорят, что собака-друг человека.

Зато бассет измочалил джинсы-варенки Кларахон — это немножко успокоило мою Дилор. У женщин ведь своя логика, ее не всегда сразу поймешь.

Настаивать на новых зонтике, сумке и гарнитуре Дилор, очевидно, не решилась, да и просто знала, что не потяну я. Не поедешь же второй раз к дынному дяде.

Так и произошел у нас передых в погоне за модой, и даже Кларахон, по-моему, тоже приутихла. Серьги только навесила новые, треугольные, в красно-белую полоску. Ну, серьги — это ерунда, это мы моментально купили. А потом Дилор стала соображать — как бы не отстать от моды, но и не ввергать себя в финансовую пропасть.

— А почему мы с тобой никогда не ссоримся? — как-то спросила она меня.

— А чего нам ссориться, киска? Или ты меня решила разлюбить?

— При чем тут разлюбить? Просто сейчас модно ссориться и даже разводиться. Вон Кларахон даже муж побил.

— Чему ж тут завидовать? А если ты и взаправду решила развестись, так прямо и скажи.

У меня защемило сердце, я ждал ее ответа. Но она горячо обняла меня.

— Пойми, это очень скучно и старомодно выглядит, когда муж с женой все время в мире живут. Надо, чтобы соседи увидели, что у нас страсти кипят. Ты знаешь что, Мурадик, ты меня немножко побей — так, понарошку, — и я с тобой поссорюсь и уеду к маме. Понарошку, на две недели.

— Что за глупости!

Она нахмурила брови, мне показалось, что она готова расплакаться. И я согласился.

Мы открыли балконную дверь, вышли на балкон. И там я вроде бы ударил мою Дилор и она счастливо завизжала. Под балконом собралась толпа с осуждающими криками. Дилор схватила чемоданчик и, театрально рыдая, побежала на трамвайную остановку.

Мы с бультерьером смотрели на нее с балкона, а народ гневно смотрел на нас…

Через две недели Дилор вернулась и не откладывая в долгий ящик с порога заявила мне:

— Тебе надо отпустить бороду! Это модно во всем мире. Даже в Гренландии. И сэкономишь на парикмахерской.

Я так соскучился по моей Дилор, что, конечно, возражать не стал…

— Ты не думай, от внешнего вида очень много зависит, — внушала мне Дилор. — Борода придаст тебе строгость, мужественность, величие. Вспомни хотя бы Льва Толстого. Или Карла Маркса.

Ее уверенность тут же передалась мне, и я, довольный, усмехнулся в будущую бороду.