Читаем Тот самый онлайн бесплатно

Мы, как стрелки часов, движемся вперёд, но на самом деле всякий раз возвращаемся к исходной точке, запертые внутри циферблата. Каждая чёрточка – веха в жизни. Время – мгновения, которые я отмечаю на контурной карте моей жизни. Мы помним прошлое, живём в настоящем и ждём будущего. Трудно наслаждаться настоящим, когда память извечно подбрасывает воспоминания. С каждой новой секундой на нас несётся поезд будущего. Он обещает увезти в беспечную жизнь, ведь в будущем, не иначе, люди всегда счастливее. Будущее состоит из мечтаний, а настоящее – из осколков событий, оставляющих никому незаметные шрамы в душах.

Я бы мог найти десятки причин, почему никогда не был счастлив здесь и сейчас. Такова моя жизнь: она предоставляла мне уйму вариантов, но я всегда выбирал самый худший из них. Родиться в семье Граниных, возможно, не было самым худшим вариантом, но и назвать это путёвкой в счастливую жизнь трудно.

Казалось, моя жизнь началась с переезда. До этого меня, может быть, и вовсе не существовало, потому что я почти ничего не помнил до того, как мы переехали на Черепаховую гору. Мама устала от холодов и серых пятиэтажек с безликими окнами. «У меня аллергия, – гордо заявила она нам, сидя на стуле и прикуривая сигарету. Мы с Алисой разместились на холодном полу и кивали головами как заводные болванчики. – Аллергия на холод, аллергия на серость, в печёнках уже засело это место… Вы только посмотрите! – Она протянула руку с зажатой сигаретой между пальцев и задрала рукав водолазки, демонстрируя чешуйчатую кожу. От локтя к запястью кожа шелушилась и трескалась, напоминая пересушенную солнцем землю. Нам с Алисой было неловко глядеть на «вторую» кожу мамы. Алиса спрятала лицо в светлых пушистых волосах, похожих на одуванчик. Я же запутал пальцы в тёмных вихрах на затылке. – Аллергия на отсутствие лета! Сколько можно это терпеть? Зима здесь длится не три месяца, а пять, как минимум. Серый туман наплывает на серые пятиэтажки, под ногами лежит серый снег, перемешанный с грязью, а на голову давит серое небо! Бе-зо-бра-зи-е, – с отвращением процедила мама по слогам и потушила сигарету в алебастровой пепельнице. Она щёлкнула зажигалкой, и в полутьме кухни загорелся огонёк, осветивший наши бледные лица. Мама обхватила сигарету губами, оставляя красный след на бумаге, и помахала рукой в сторону окна. – Это всё от недостатка витамина D. Посмотрите на себя: бледные, худощавые, да вас и людям показать стыдно».

Вместо того, чтобы взглянуть друг на друга, бледных и худощавых, мы с Алисой заворожённо смотрели в окно, рама которого очерчивала тёмно-лиловый прямоугольник неба. В густые сумерки врезались вспышки – огни машин. Я водил пальцем по швам между чёрно-белых плиток и вдыхал аромат остывшего кофе на плите. На белой поверхности у конфорки растеклось коричневое пятно: завтра утром Алисе придётся соскабливать его железной губкой. Из соседней комнаты доносился шум крутящегося барабана стиральной машины. Алиса, мама и я сидели в темноте. Алиса прислонилась щекой к маминому бедру с одной стороны, а я – с другой. Веки медленно смыкались от наплывающего сна, но я всё ещё слышал далёкий голос, обещающий нам вечное солнце и южный ветер. Мне снилось море, а шум крутящегося барабана с грязной одеждой заменял гул непокорных волн. Маленькая кухонька превратилась в каюту, раскачивающуюся на волнах моего воображения. Оно несло меня к белой полоске берега, к солёному воздуху и к свободе. Тогда я не был уверен наверняка, но мне казалось, будто свобода похожа на непокорное море. Пока волны уносили меня всё глубже, приглушённый голос мамы становился тише.

Так и началась наша жизнь – жизнь Граниных. С мечтаний на холодной кухне о безоблачном будущем. Мы переехали, когда мне исполнилось пять лет, а Алисе – шесть. Мы совсем не были похожи друг на друга, и всё время сталкивались с любопытными взглядами, буквально ощупывающих нас с макушки до ног.

Сначала мы тряслись в автобусе, после – в поезде. Остановки казались всё короче, сидения под нами крепче, а время пути – длиннее. Последним испытанием стала поездка на такси в прокуренном салоне с деревянными чётками на зеркале заднего вида. Когда мама устала терпеть холод, а, быть может, себя в опустевшей квартире, мы переехали в большой дом на Черепаховой горе, доставшийся ей после смерти родной сестры. Та в завещании прописала Софию Гранину, нашу маму, единственной наследницей двухэтажного дома. Дом находился на высокой горе. Поначалу она была безымянной, но мы быстро прозвали её Черепаховой.

– Этот дом – большая черепаха, – восторженно пролепетала Алиса, оглядывая голубыми глазами величественный фасад. – Крыша дома – крепкий панцирь, посмотрите, – она ткнула пальцем в воздух и потянула маму за руку. Черепичная крыша напоминала чешуйки. – Мир стоит на трёх китах и на черепахе, ма, это правда? Может быть, наш дом держит весь мир? Может быть, мы – его центр? – Алиса нетерпеливо дёргала ладонь мамы, дожидаясь ответа, а я разглядывал стрельчатые окна. «За такими окнами, – подумал я, – должны жить короли и королевы».

– Может быть, – задумчиво ответила мама, сжимая ладонь Алисы и поглаживая меня по голове, – панцирь черепахи – это купол. Купол, защищающий нас от мира.

– Зачем нам защищаться от мира? – я прижался щекой к бедру мамы, чувствуя кожей шёлк юбки, и поднял на неё пытливый взгляд.

– Ты обязательно это узнаешь. Когда немного подрастёшь.

Мы жили, не зная, что можно уехать от холода только в том случае, если он поселился на улицах или в тесной квартире, а не в душе, заледеневшей и выстуженной, какая была у нашей мамы.

Холод следовал за нами, словно тень.

Порой воспоминания захлёстывали поднявшимся внутри меня цунами. Память обломками кораблей-воспоминаний бередила старые раны, которым я не позволял зажить. Я расковыривал их каждый раз, как только они начинали затягиваться. Я закрывал глаза и видел себя в маленьком мальчике, цепляющимся тонкими ручками за мамину юбку: он метался в темноте, натыкался на острые углы и не понимал, что делать. Возможно, вся моя жизнь похожа на блуждание во мраке. Стоило только где-то забрезжить свету, я сразу мчался к нему, словно мотылёк, не зная, как огонь может обуглить крылья. Я жаждал любви матери, любви безызвестного отца, любви всех вокруг и льнул к рукам, даже когда эти руки меня отталкивали.

Наш новый дом располагался на окраине города у железной дороги. Ещё издалека можно было увидеть высокий фасад, к которому примыкал балкон. Стрельчатые окна недружелюбно смотрели на путников, нечаянно наткнувшихся на это маленькое подобие замка. Подобие неуместное, вычурное, слишком выделяющееся среди низких домиков и выкрашенных белой краской фасадов. Такими же неуместными стали и мы. Черепичную крышу заливало полуденное солнце. Дом находился на самой высокой точке холма и всегда грелся в лучах южного солнца. Сколько бы солнечного света не пролилось на наш маленький замок, в нём всегда было холодно, будто мы никак не могли вытравить из него дух одиночества.

При первом осмотре новых владений я наткнулся на сарай с покосившейся крышей. Он стыдливо прятался за домом в ветках вишни. Чтобы открыть дверь, которая царапала деревянным углом землю, нужно было навалиться на неё плечом со всей силы. Однажды Алиса порвала торчащим гвоздём рукав футболки, а вместе с ним и кожу. Остался шрам в виде кривой буквы «Г». В сарае лежали трухлявые дрова и садовая утварь. Неухоженный сад безжизненным: если оживить Эдгара По и поместить его на Черепаховую гору, он обязательно вдохновится садовым унынием и напишет новую историю. А писать было про что… У забора, граничащего с сосновым лесом, стояло несколько маленьких статуй для украшения сада. От дождя на серых лицах появились тёмные струйки, напоминая застывшие слёзы.

– Моя сестра была эксцентричным человеком, – заявила мама, боязливо оглядывая статуи, будто они сейчас оживут и двинутся на неё, таращась пустыми глазницами. Я не знал, что значило слово «эксцентричный», но догадывался: это как-то связано с каменными людьми у нас в саду. – И с широким кошельком, – добавила мама, касаясь плеча каменного человека. – И совершенно не умела тратить деньги. Вот я бы…

После этого начинались пространные рассуждения, которые мы с Алисой никогда не слушали. Мы были маленькими, и нас волновало, как достать языком до носа, а не стоимость коммунальных услуг.

Может быть, мама обладала прагматичным складом ума: больше всего её беспокоила неисправность водопровода. Стоило только повернуть вентиль крана, как водосточные трубы издавали бульканье, напоминавшее звук глотков в сухом горле. Приходилось ждать, пока вода добиралась по старым трубам к конечной цели. Обычно я отсчитывал секунды, соревнуясь с водопроводом: пока вода бежала по трубам, я должен был успеть сосчитать до десяти. Сначала появлялась ржавая струйка. Её сменяла чистая вода, которой я споласкивал рот. В кафельных стенах зияли паутинки трещинок, подползая к потолку. По отдельности они не казались опасными, но, сплетаясь, наверняка могли разрушить потолок. Чистя зубы, я приглядывал за трещинками. Я был убеждён, что под моим взглядом они не разрастутся ещё больше.

По ночам дом стонал трубами, как старик на смертном одре, смотрел с холма мутными глазами-окнами и осыпался давно выцветшей краской. Девичий виноград оплетал фасад от самой крыши до бетонного фундамента.

На самом деле пока мама пыталась привести дом в надлежащий вид, нас с Алисой мало волновало всё, что творилось внутри стен нашего жилища. Мы проводили всё свободное время на улице как беспризорники: на речке или в лесу, пока мама, занятая хозяйственными делами, не замечала, как мы ускользали через калитку забора в саду, ведущую прямиком в лес. Мы разукрашивали маленькие статуи акварельными мелками и наряжали их в мамины шали, разыгрывали спектакли перед равнодушными каменными людьми и наслаждались новой жизнью, спеша успеть попробовать всё. Мы боялись, что новая жизнь закончится, так и не начавшись. Неподалёку от статуй стояли фигурки садовых гномов с отколовшимися носами и руками. Складывалось впечатление, будто мамина сестра оставила весь хлам в саду, так и не решив, что с ним делать. Я нисколько не сомневался: у нас во дворе можно было отыскать что угодно, словно одичалый сад располагался в точке пересечения времён, и вещи, когда-то принесённые сквозь века, оставались здесь навсегда.

– Мир состоит из хаоса, – говорила Алиса всякий раз, как только мы оказывались в саду.

Я долго не мог понять, что она имела в виду. Возможно, Алиса тоже не понимала, подслушав где-то эту фразу.

Мы повзрослели и стали выбираться в город, исследуя каждую улицу и каждый неприметный поворот. Однажды мы наткнулись на зелёный парк с живым забором из подстриженных кустов и велосипедными дорожками. В нём собирались все мамы города с колясками, становясь настоящим препятствием для велосипедистов. Может быть, ничего в нашей жизни не происходило случайно, и мы оказались в парке не по воле случая, а по велению судьбы. Невидимые нити тянули нас в городской парк, сплетаясь в гордиев узел, который не разорвать и не разрубить.

– У Бога на всё есть план, – уверяла нас бабушка, когда мы сидели на кухне в старой квартире. Бабушка умерла ещё до нашего переезда, но я хорошо помнил её пронзительные глаза и холодные руки. – Никогда не знаешь, какая роль тебе отведена. Никогда не знаешь своё предназначение. Наши жизни соприкасаются с другими жизнями, и мы не знаем, какой след оставляем в людях.

В Бога я перестал верить тогда, когда перестал верить в Деда Мороза. Это не мешало мне слушать бабушку с волнительным трепетом, поднимающимся в груди. Я всегда пытался понять, в чём состояло моё предназначение. Для чего я родился? Что я мог дать миру, и что мир мог дать мне? Как только я научился писать, я стал придумывать истории, чтобы, соприкасаясь с чужими жизнями через строки, давать надежду.

После смерти бабушки мама заплакала только раз, когда горстка сырой земли из чьей-то ладони упала на крышку гроба. Тогда я и решил, что любому из нас нужна надежда. Я мог сотворить вымышленные миры, в которых не было смерти и горя.

В тот день, когда мы оказались в парке, мама устроила травлю тараканов и выгнала нас из дома на прогулку. С детства мы напоминали сорняки: нас можно было топтать, рвать и прятать в тени, но мы всё равно росли с неистовой жаждой к жизни, и чем яростнее нас топтали, тем сильнее мы разрастались, отвоёвывая себе всё больше места в жизни, но не в мамином сердце. Она относилась к нам не как к любимым детям, а как к проектам, из которых можно получить выгоду. И если мы не оправдывали ожиданий, мама прибегала к тому, что умела лучше всего: она игнорировала нас, не замечала, словно мы – набор неудачных генов, а не люди с душой и с сердцем. «Чепуха, – говорила мама, обводя губы карандашом цвета бордо. – Никакой души нет. Ни у меня, ни у вас, – чуть подумав, она зашла карандашом за контур, чтобы губы казались больше. – Вот вырастете и поймёте. Душа не принесёт вам денег, только страдания и боль. Так что… – Мама потрепала меня по волосам, не отрывая взгляда от отражения в зеркале. – Мой дорогой мальчик, если считаешь, что у тебя есть душа, избавься от неё как можно скорее, пока не натворил дел».

В подобном тоне она отвечала на мои мечты стать великим писателем. «Мой дорогой мальчик, – заговаривала она заготовленными фразами. Иногда перед тем, как мама начинала рассуждать, я беззвучно шевелил губами, мысленно повторяя каждое слово, которое она собиралась произнести. Мы говорили в унисон, но если мама замечала мои кривляния, я получал подзатыльник. – Все писатели несчастные бедняки. Либо пьяницы, либо бедняки, понимаешь? А порой и всё сразу. Моя задача: научить тебя здраво смотреть на жизнь. Подумай о чём-нибудь более реальном».

Я понятия не имел, какие вещи можно отнести к более реальным, а какие – к детским глупостям, поэтому мама каждый раз выходила из разговора победителем.