Читаем Мичуринский проспект (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Это история про избалованного увальня, который волей судьбы попадает в военную Академию и жизнь его начинает играть новыми, порой яркими, порой мрачными красками.

Чертик Митя

Чертик Митя

Мичуринский проспект

1.

Через КПП мы прошли по паспортам, по одному. По ту сторона забора тянулась длинная, до самого горизонта, дорога с утыканными по обочине липами и кленами. В первый раз шеренги деревьев обрывались километра через два от железных ворот, на этом месте, из поляны, вырастал двухэтажный желтый барак. Стоял он там устало, покосившись, с потертым годами фасадом.

-- Ну вот. Тут продуктовый магазин есть, если что. Правда он далековато от ваших кубарей, поэтому сюда не ходи. Ходи в ЧеПоК, который ближе, ну я вам покажу, мы все равно проходить его будем, -- проводил нам небольшую экскурсию офицер. Я никак не мог вспомнить ни его имени, ни его звания (когда он представлялся, я на что-то отвлекся, не до него мне было, да и не разобрать ничего в общем гуле). Мне видны были его погоны с двумя звездами, приколотые поперек красных полос, но я не мог расшифровать этого нового для меня, армейского кода.

Дорога до второго КПП заняла у нас с полчаса, на нем у нас документов не требовали, просто открыли ворота и впустили всем скопом, и я увидел два здания, слева и справа. Ничего примечательного: одно длинное, одноэтажное, другое -- типовая советская школа.

-- Вот это столовая, -- говорил наш офицер, указывая рукой на одноэтажку, -- а вот это -- учебный корпус.

-- Товарищ полковник, а кормят хорошо? -- спросил Василий.

-- Нормально.

За третьим, последним КПП, асфальт заканчивался, и начиналась разбитая бетонка, проложенная через огромное поле, обрамленное яблонями. Зеленые, чуть неспелые фрукты, гнули ветви к земле. Выглядели они аппетитно, я думал сорвать или подобрать с травы. Но тут, будто поймав меня на мысли, снова вступил наученный казарменной жизнью Василий:

-- Вот сейчас вы нос воротите, а через неделю будете жрать эту гадость.

После этих слов аппетит у меня пропал.

Мы зашли на окруженный кубриками плац в полдень. Я вымок насквозь, хотел принять нормальный душ, но его тут попросту не было, вместо него за гроздьями жилых вагончиков в два длинных ряда стояли линялые умывальники с холодной водой и глубокими проржавевшими раковинами.

-- Э-хее, здарова! -- сказал мне Иван, с красивой фамилией Бунин.

Я его и не узнал в комке, со сдвинутой на затылок кепке и ремнем на яйцах. И дело было даже не в том, как он носил форму, а в том, как он держался. Он просто не был здесь тем, знакомым мне человеком, с которым мы гоняли на панк-концерты и напивались портвейном и дешевыми коктейлями. Иван всем своим видом показывал, что тут он -- не простой парень из дома напротив, а военный, у которого за плечами два года кадетского корпуса.

-- О, привет! Как вы тут? -- протянул я руку Ивану.

-- Да ничего не делаем пока, вас ждем.

-- Прикольно, ну ладно пойду я сумку скину, до встречи.

Я долго готовил себя к этому дню, хоть и слабо представлял, что меня ждет. Вроде не армия, но и не кампус. Мне предстояло ходить в камуфляже, подшивать подворотнички и заступать в наряды. Я также должен бы был вставать в шесть утра, делать зарядку, потом идти в столовую и завтракать. А вечером меня ждал отбой в десять. Но это, конечно, ерунда.

Из меня долго не выходили мамины пирожки. Целых пять дней. Понятия не имею, с чем это было связано не потому, что не было предпосылок для запора, а совсем наоборот -- они были повсюду. Их было бесчисленное множество.

Например, для меня до сих пор остается загадкой как сам факт строительства, так и конструкция наших кубриков. Эти сооружения были выполнены в форме деревянных параллелепипедов обитых железом, причем между обивкой и остовом имелось значительное пространство, в которое с удовольствием умещались крысы, игриво и шумно носясь по ночам над головами слушателей.

Каждый контейнер был разделен на три части: две комнаты площадью в пять квадратных метров и каптерка. В каждой комнате -- по две пары двухъярусных железных нар и, соответственно, по восемь жильцов.

И если беззаботная жизнедеятельность крыс должна была возыметь на мое пищеварение эффект совершенно противоположный, то сильное, впервые испытанное мной стеснение вполне могло послужить причиной кишечного затора, ведь мысль материальна и ментальное стеснение вполне могло стеснить проходы физиологические.

Более веским аргументом для такого сбоя в циклах естественного очищения организма могло быть питание. Жрать давали мало и три раза в день. Правда в армии тех лет кормили и меньше и хуже. Однако такой резкой перемены мне хватило для того, чтобы срать было просто нечем.

Соседи по кубрику сражались с недостатками провизии, ночи напролет уплетая тушенку и сладости. Все вместе. Они делились друг с другом, предлагали и мне. Я всегда отказывался, потому что я хотел вынести из этого вынужденного ограничения свободы хоть какую-то пользу и сбросить вес. Скромный рацион вкупе с ежедневными физическими нагрузками дал свои плоды и за две первых недели, я сбросил около десятка килограммов... Однако я немного забежал вперед, вернусь, пожалуй, к проблемной дефекации.

Важнейшим её истоком служил сортир. Отхожим местом нам служил древний барак с хлипкими стенами и подгнившей крышей. И когда ты сидел над дыркой в полу под этим страшным навесом в шеренге из таких же, тужащихся на корточках бойцов, то главной темой для обсуждения во время этого неприглядного процесса была возможность страшной катастрофы: падение шифера и балок прямо на головы. Никому не хотелось подыхать в говне. Народ иронизировал на эту тему, подбадривая себя и товарищей.

До того момента, как я попал на КМБ, я даже на улице ни разу не гадил. А тут -- хуже, чем на улице, кругом одно говно, разруха и зрители. Ко всему прочему над этим гадким, заваливаемым раз в неделю хлоркой очком невозможно было удобно пристроиться, и постоянно затекали ноги.

-- Ты что, просраться не можешь? -- принимал живое участие в моей проблеме Руслан, здоровенный смуглый парень, с которым я познакомился на экзаменах, как и с Василием, -- в учебном корпусе есть нормальный сортир, попробуй там.

Руслан со своим могучим, работающим как мощная и надежная машина организмом, не мог разделить моих проблем в полной мере, не мог почувствовать то, что чувствовал я, однако всячески хотел помочь мне.

В учебном корпусе и правда нашлись туалеты, прекрасные, не шедшие ни в какое сравнение с парашным бараком. Белоснежные унитазы, перегородки и даже двери -- тут было все. Но и это не помогло мне облегчиться. Мне казалось, что мои кишки всасывали все, не оставляя отходов, возможно мой организм подумал, что попал в концлагерь и запасался полезными веществами. Хотя какие полезные вещества в говне? Но ничем другим я объяснить отсутствие позывов не мог.

Слухи у нас распространялись быстро, и на следующее утро рота была осведомлена о моей беде, точнее та ее часть, которая знала уже о моем существовании, то есть два или три человека. И, конечно, я не мог не поделиться этим со своими соседями. Ведь подо мной, по собственной инициативе, спал Чача, суворовец, который занял нижнюю койку. Нижняя койка -- это престижно и в армии и в тюрьме, но никто не застрахован от рисков. Чача, например, помимо обрушения крыши сортира, боялся все КМБ, что сетка, жутко провисавшая под давлением моей жопы не выдержит, и я упаду на него среди ночи. Поэтому услышав о моем запоре, он тоже был заинтересован в его счастливом разрешении, ведь после такого длительного воздержания удачный поход на очко мог сильно облегчить нагрузку на стальную конструкцию.

У Чачи имелись все основания бояться печального исхода, ведь в силу повального идиотизма переменного состава в самом начале сборов прецедент уже был создан -- стойка верхней кровати влетела из паза и, с весом тушки одного бойца, сверху ударила другого бойца. Нанесший травму остался продолжать службу, а вот покалеченный был комиссован. Как так вышло, никто не мог объяснить.

Стоит ли говорить о том, что всеобщая атмосфера блаженного кретинизма оказывала сильное влияние на тематику бесед в курилках. Однажды утром на построении Руслан утверждал, что видел в парашном бараке длиннющую колбаску говна. Он был уверен, что я породил это чудо и был искренне рад моему успеху. Мне же не хотелось его расстраивать, однако лгать я не могу в силу природной честности.

-- Нет, это не я, -- я сказал это, испытывая чувство вины перед неоправданными надеждами.

-- Ну, ничего, -- Руслан ободряюще похлопал меня по плечу.

Если тебя не окружало на этих сборах говно, то окружали помои. Это я понял в своем первом наряде по столовой. На сутки ты превращался в посудомойку, уборщика и грузчика в полевой форме. Если учитывать то, что я и дома редко мыл посуду, а полы так и вовсе никогда, то отношение мое к данной повинности было как к подвигу.

В нарядах, как и во всем другом в мире, помимо отрицательных сторон имелись и положительные. Многие бойцы связывали надежды совершенно конкретного характера с поварихами. Не исключаю возможности, что эти дамы посещали курсантов в эротических фантазиях и снах, хотя нормальный человек появления работниц данного учреждения в своих видениях ни чем иным как ужасом не назвал бы. Ходили даже слухи, что одному мастеровитому и удачливому курсанту почти удалось завалить одну из них, но верить тут было некому и нечему.

Я тоже подумал попытать свое счастье, но приглядевшись к поварихам поближе, понял что подкатывать к ним у меня нет ни малейшего желания. Отчасти от моей робости, отчасти от их внешнего вида.

Мне не дали долго скучать в раздумьях и сначала отправили вместе со всеми расставлять по столам тарелки, а потом, когда начался ужин, направили с ответственной группой к посудомоечной машине. Когда в приемном окне появились первые отужинавшие бойцы с пустыми подносами, мне показалось, что ничего трудно в отведенном участке нет, но когда очередь дошла до середины, и подносы просто некуда уже было ставить, я понял что попал. Я потел, суетился, казалось, что горы посуды никогда не кончатся. Мне захотелось как-то подбодрить себя и товарищей, а поэтому я закричал:

-- Давай, пацаны, собрались!

-- Эй, Дэн, -- увидел я окошке Чачу.

-- Чего? -- повернулся я к нему.

Вместо того, чтобы ответить, он улыбнулся и швырнул в меня алюминиевую ложку. Попал точно в лоб.

Мы управились с уборкой до полуночи и ждали на заднем дворе дежурного офицера. Все сидели, кто на чем, почти все курили, а в центре внимания был бывалый Василий, единственный среди нашего наряда суворовец.

-- Василий, а что это? -- спросил его кто-то, показывая на выкрашенные в хаки прицепы с цистернами, стоявшие рядом с выходом на задний двор.

-- Это полевая кухня. Когда мы поедем на выезд, они поедут с нами. И мы в них будем готовить жрачку.

Василий помолчал немного и продолжил:

-- Здесь охуенно кормят не то, что в суре.

Василий редко говорил правду, но здесь он не соврал и даже не приукрасил -- мне сразу вспомнился Бунин во время одного из своих приездов из Кадетского корпуса, в котором, по словам очевидцев, было еще хуже, чем в Суворовском училище. Когда он появился у меня в дверях, то я удивился. И дело было даже не в том, что он и без того худой, осунулся и приобрел рахитичное пузо, а в том, что на его щеке зияла мокрая, гнойная язва размером с яйцо.

Когда Иван Бунин приезжал в увольнение домой, то его отец всегда давал ему много денег, которых хватало на то, чтобы пить кампанией друзей целую неделю. Чем мы и занимались. Естественно, мы не ходили в бары и не покупали дорогой алкоголь, нам было достаточно дешевого портвейна и жигулевского пива. Эти напитки вполне подходили и старшему школьному возрасту и панковскому антуражу. В нашей компании было полдюжины человек. Двое из нас носили ирокезы, я ходил как обычный говнарь, в косухе и синих гриндерсах, а остальные -- простые гопники, скорее даже не гопники, а задроты. Задроты пили с нами на райончике и иногда совершали с нами вылазки в центр, но никогда не ходили с нами на панк-концерты, то ли потому что чурались быстрой и тяжелой музыки, то ли потому что боялись попасть в неприятности, а точнее выхватить от кого-нибудь пиздюлей.

Панк-фесты проводились в домах культуры, с выполненными в сталинском ампире фасадами и холлами. Иногда в этих зданиях не делали даже косметического ремонта, просто ставили сцену, завозили оборудование и открывали клуб без вывески. Каждый раз когда я оказывался в толпе немытых панков с крашенными колючками на головах, я жалел о том, что человечество не изобрело машину времени, ведь если бы я получил к ней доступ, то обязательно сфотографировал эту вакханалию и показал фотку комсомольцу-строителю. Он бы точно сошел с ума, спился и попал в желтый дом.

Я никогда не забуду гремучую смесь из лака и краски для волос, которая напрочь отбивала запах пота сотен тел на танцполе. Толпа рассеивалась по всей площади зала неравномерно: все стремились увидеть артиста поближе и шли вперед, и если тебе хватало проворности оказаться в первых рядах, со всех сторон на тебя давили люди, на грудь давил высокий передний край сцены, горячий воздух набивался в легкие вперемешку с этой приторной смесью и дышать было совершенно нечем. После четырех-пяти самых плотных рядов толкалась в слэме парни и даже некоторые девчонки, за ними, еще дальше от сцены, стояли небольшими кучками, парочками да и по одиночке самые спокойные, зачастую в силу возраста, зрители.

Больше всего на таких мероприятиях я любил задыхаться в самом авангарде. И когда становилось совсем невмоготу и хотелось пить, я забирался на сцену и прыгал в толпу, и она на руках выносила меня в слэм, где я получал положенные пару раз по почкам с локтя и выпадал в свободное, полное прохлады пространство, где, порой успешно, просил у кого-нибудь глотнуть пивка.

-- Пошли на ПУРГЕЕЕЕЕЕЕЕЕН! -- орал я в трубку Ивану, который только приехал из кадетки.

-- ЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ! -- орал он в ответ, -- а когда?

-- В субботу.

-- А чего сегодня делать будем?

-- Поехали в центр побухаем.

-- Давай. Я выхожу.

Иван подошел к ларьку с могавком не более сантиметра в высоту, усеянным зелеными пятнами разной величины, со Штакетом, из чьей гладко выбритой, блестящей на солнце головы торчал гребень высоких колючек, и с Худым, который внешним видом никого не пытался поразить.

-- Что с твоей головой? -- спросил я со смехом, пожимая руку Ивану.

-- Да зеленкой красили, думали ровно получится.